– Пане милый, пшепрашам, никто не пшимуси! [203] – воскликнул поляк. – Пан чел мне трактата. То есть велика честь – слухать такую мудрость. Пан Томила читал Платона, Овидия и Плутарха. Пан ве, что царь повинен быть разумом ясен и книжен… Я вем, пане милый, Иван-царевич есть монж [204] , искусный в риторике и диалектике, мудрый…

– А ты, пане, польский лазутчик! – внезапно сказал Томила. – Ты есть… вор!

– То есть политичность руссийска! – вскочив, с возмущением и злобой выкрикнул Юрка. – То вежество русское, пане Томила! Я есть гость в вашем доме, вельможный пане! – ядовито напомнил он.

– Гость-то ты гость. Да иди подобру покуда, а боле не лезь со своим воровством. Не то попадешь в Земску избу к расспросу… Иди! – раздраженно сказал Томила.

И пан Юрка вышел с надутым достоинством и обидой.

Весь город с утра говорил о том, что Гаврила покинул Всегороднюю избу и заперся с кучкой людей в Гремячей башне. Кто-то сказал, что пушкарь Антропка с Гремячей башни направил пушку жерлом на Всегороднюю избу.

Красный луч закатного солнца еще светил в высокое окно Гремячей башни, но на столе перед Гаврилой уже горела свеча.

Кузя сидел против хлебника, низко склонясь над листом бумаги и выводя имена.

– Пиши Уланку, кузнеца, сына Неволина, – продиктовал Гаврила.

– Поранен он. Глаз, никак, выбит, – сказал Кузя.

– Знаю. Лицо рассекли, обвязан, да ходит. Пиши его… Еще пиши соборного троицкого звонаря Агафошу…

Кузя писал, скрипя пером и разбрызгивая чернила вокруг неказистых букв…

Громыхнув железной дверью, Гурка Кострома вошел в каземат.

– К тебе, хозяин, – сказал он, кланяясь в пояс, отчего золотистые кудри его упали, закрыв лицо.

– Чего?

– Деньги плати!

– Какие деньги? За что? – удивился Гаврила.

– Вот те на! А дворянски башки кто рубил? – дерзко сказал Гурка. – Ты мыслишь, я так об дворянах «любя» забочусь?.. Ты тоже их любишь, ан сам-то не сек!..

– Почем же тебе платить? Я за экое дело не плачивал сроду, – ответил Гаврила.

– И я в палачах не служил. Пес их знает! Плати хоть почем – жамкать надо! – пояснил скоморох.

– Недорог товар. По алтыну хошь? Только деньги-то не у меня. Вся градская казна у Михаилы.

– Не беда – ты велишь, и Михайла заплатит, да ты сильно скуп. Сумороцкий один стоит гривны!.. Ин ладно, уж для почину на круг плати – пятак с головы! – выкрикнул Гурка, торгуясь, как на базаре.

– Для почину? – переспросил Гаврила с мрачной усмешкой. – Ну что же, заплатит Мошницын…

– Пиши и его, – указал он Кузе на Гурку. – Как те звать-то?

– Поп крестил давно, не упомню… Люди Гуркой зовут…

– Пиши Гурку, – сказал Гаврила.

– Хозяин, возьми-ка. Может, сгодится. Не больно я грамоту знаю… – хитро подмигнув, сказал скоморох.

Он вынул из пазухи свернутый лист.

Хлебник поднес бумагу к свече, поглядел на нее, быстро взглянул на Гурку и снова впился в бумагу глазами.

– Отколе ты взял? – спросил он, не глядя на скомороха.

– Чаял, дворяне мне сами заплатят, тогда бы к тебе не пошел. Пошарил в пазухах, за опоясками – всюду. У Сумороцкого за сапогом нашел… Лихо?!

– Лихо, – кивнув головой, согласился Гаврила и продолжал читать лист. Дочитав, он хлопнул по нему широкой ладонью.

– Вот те владыка, святой отче Макарий!.. – воскликнул он.

– Чего? – спросил Кузя.

– Отписка к Хованскому от владыки. Стало, так… Стало, так… Стало, та-ак!.. – нараспев сказал хлебник.

Он задумался…

– Сколь человек-то писал? – спросил он у Кузи.

Кузя считал кончиком пера по строчкам.

– Двенадцать, – сказал он.

– Пиши еще: стрелецкий сотник Прохор Коза, чеботарь Артемий Безруков, шапошник Яша.

Кузя усердно скрипел по бумаге пером и свирепо сопел от старанья.

– Можно идти к Михайле? – спросил скоморох.

– Сядь, помолчи пока, – приказал Гаврила.

Он опустил голову и что-то соображал.

– Ну, давай пиши далее: Харлампий-зелейщик, стригун Серега, колесник Микола, – перечислял Гаврила.

– Микола поранен лежит, – сказал Кузя.

– Жалко! Мужик-то хорош.

– Из кустов пырнули… И всех-то так – все в черева да в сердце, а то кого – в глотку… Им снизу сподручно стремянных копьем поддевать…