Шрифт:
– Признаешь, язычник?! Читай! От тебя весь корень измены, – исступленно шептал Гаврила.
Томила все понял. Пан Юрка в своей измене его запутал. Как оправдаешься?!
– За что ж мы казнили дворян?! За то, что они Руси не хотели отдать полякам?! Я вину свою искуплю, – продолжал Гаврила, – завтра на дощане укажу тебе топором снесть башку!.. Пыточны речи твои стану читать ко всему народу – пусть ведают все, от кого продажа и кто самозванцу литовскому письма писал…
Томила слушал, застыв, и по-прежнему все еще от неожиданности и обиды не мог ничего сказать в свою защиту. Горло его стеснилось щемящей болью. Пан Юрка лежал мертвый. Разве Гаврила, а с ним и весь город поверят теперь, что он, Томила, прогнал от себя пана, что он не дался в измену?!
Гаврила глядел в глаза летописца, зрачки в зрачки. Тот слушал, застыв и по-прежнему все еще не зная, что сказать в свою защиту… Схватив его за плечи, хлебник вдруг плюнул ему в лицо и швырнул его прочь так, что он, отскочив, ударился затылком о стену…
У Томилы пожелтело в глазах от удара, но он устоял на ногах…
– А нет! Не велю топором тебя сечь: чести много!.. – громко воскликнул Гаврила и раздельно шепотом отчеканил: – На свалку сведу на веревке, где дохлых собак кидают. Да крикну к народу камнями тебя забивать… Сам первый камень швырну… Дохлый труп твой оставлю сопреть на свалке в дерьме!..
– Левонтьич… Гаврила Левонтьич!.. – наконец умоляюще вымолвил летописец.
– Молчи, сатана! – прохрипел Гаврила.
Горло хлебника перехватило от сухости и возбуждения. Голос иссяк. Он жадно, со свистом вобрал в себя воздух, допил вино, схватил со стола сулейку и с размаху швырнул ее в угол. Осколки прыснули из угла по всей башне… Гаврила бессильно сел на сканью. Пяст отворил дверь с лестницы.
– Серега, дери с него все да тяни нагишом на виску, – упавшим голосом сказал хлебник.
5
Прохор Коза пришел во Всегороднюю избу к Мошницыну.
– Слышь, Михайла, стрельцы голодуют. Как с голоду биться? – увещевал Коза. – Отступится город от Земской избы. Боярин сулит хлеб раздать, как в стены придет, а мы голодом держим. Ты повергаешь стрельцов и посадских в отступность…
Михайла угрюмо молчал.
– Сам руку не смеешь поднять, то отдай Гавриле ключи. На нем и вина и грех… – продолжал Коза.
– Николи не валил на иного своих грехов и не стану! – возмущенно воскликнул Михайла.
– Чего же ты сумнишься?! Али не правое дело?!
– Правду бог один видит, а скажет не скоро! – ответил кузнец. – И сам я не знаю, где правда… Прежде мыслил я так: отдать ключи – хлеб расхитят, то пущая вина на всех ляжет… Не на меня – не того страшусь, на город царь станет гневен, на всех горожан его пеня ляжет… А я, мол, блюсти горожан своих должен, на правду наставить – на то и обрали меня… Да ныне и сам я вижу, что нужно хлеб дать народу, сам и житницы отопру, за чужую спину не стану…
Внезапно распахнулась дверь из соседней горницы. На пороге стояли несколько человек земских выборных: Устинов, Неволя Сидоров, Левонтий Бочар, ухитрившийся скрыться от сыска Гаврилы, стрелецкие пятидесятники Абрам Гречин и Тимофей Соснин.
Неволя Сидоров первый смело шагнул в комнату.
– К чему подбиваешь старосту, вор! – сказал он, обращаясь к Козе.
– Я не вор. Я голова стрелецкий, – ответил тот.
– Не стрелецкая голова, а Гаврилкина задница ты! На какие дела ты сбиваешь! К тому делу без нашего приговора не волен Мошницын, а мы, земски выборные, воли ему на то не даем. А ты, гилевщик, подавай свою саблю.
– Саблю?! – воскликнул Коза, поняв, что попался.
Он вскочил и с силой выдернул саблю, но крепкий удар кулаком в подбородок в тот же миг сбил его с ног…
– Стрельцы! – крикнул Неволя.
Красные кафтаны стрельцов старого приказа наполнили комнату. Кузнец вскочил и схватил в обе руки тяжелую дубовую скамью. Он мог бы ею сокрушить не один десяток противников.
– Михайла Петров, ты чего устрашился? – миролюбиво воскликнул Устинов.
– Не на тебя мы пришли, – поддержал Неволя. – Ты староста всегородний. Мы сами обрали тебя!..
– Тебя оберечь пришли от напасти, – вмешался Левонтий Бочар.
– Гаврилка грозился, что ныне ключи от житниц возьмет у тебя не добром, так силой, да тебя самого под пытку, – подсказал Абрам Гречин.
Связанного, не приходящего в сознание Козу оттащили в светелку.
Михайла взялся за шапку. Он был в смятении. Недоверие к старым стрельцам и к большим посадским в нем жило с первых же дней восстания. Не раз, рассуждая с Гаврилой и с летописцем, они говорили о том, что старый стрелецкий приказ может предать весь город. Теперь же Соснин, Неволя и Гречин – трое пятидесятников старого приказа – объявили его своим другом! Появление их здесь во главе с Устиновым и Левонтием Бочаром говорило кузнецу об измене.