Индра не любил задавать вопросы, но сейчас было самое время спросить.

– Что это? – кивнул на кость кшатрий.

– Дадхъянч просил тебе передать.

Индра поднял брови.

– Давно он ушёл?

– Дадхъянч-то? Ещё летом. Долго тебя ждал. Думал, успеет. – Диводас встал и принялся унимать беспокойство размеренным шагом. Вдоль деревьев и обратно. Индра покрутил в руке кость и, не находя в ней ничего полезного уму, положил её на прежнее место.

– Что-то я не вижу Ратри. Где она?

– Что? – не сообразил Диводас. – Ратри? Она вышла замуж и теперь живёт в другой деревне.

Сиддх снова заглянул Индре в глаза, и воин прочитал в этом взгляде упрёк. Близкий по интонации к разочарованию. Кшатрий открыл было рот, чтобы разом унять тягостную мороку этой странной недомолвки, но Диводас опередил его:

– Он умер. Так и не дождавшись тебя. Он вообще не умирал до лета только потому, что ждал.

Индра уронил взгляд. Диводас говорил:

– Он поверил. Так и просил тебе передать. Поверил про коней и про повозку. «Это будет лучшее оружие, которое только видел человек! – так он сказал. – А Индра станет вождём ашвинов. Всадников. Новых арийцев. Но вождю нужна палица. Жезл. Отличительное оружие». Это была его последняя воля, – Диводас показал на кость.

Догадка впилась Индре в сознание:

– Это… невероятно! Кость принадлежала Дадхъянчу!

– Жезл? – переспросил воин, охваченный пламенем чувств. – Вот – часть смерти, отданная во славу живому. Чего ради, а, Диводас? – он закусил губу, продолжил почти сразу, отвечая на собственную мысль и лаская кость дрожащей рукой. – А того ради, чтобы и тлен арийский предстал триумфом. Даже мёртвое совершенно, если совершенно живое!

Возможно, живые его кости и не были оружием. Так будут – мёртвые! Не красота, но сила! Что – красота, только символ и ничего больше. Сама она, в лучшем случае, повторяет силу, а в худшем – мается скитаниями духа, ибо вне совершенства нет красоты, а вне силы нет совершенства.

И что там душа – стеснение чувств, клубок великих и ничтожных убеждений, привычек, нравов? Таскание безмерного по скудобе. Лишь сила создаёт её живучесть и величие, поскольку слабость – мерило ничтожества. И разве не величие души в непокорности тому, что нам противно и враждебно, а ничтожество её – в пресмыкании перед этим? Нет истинно великих душ вне силы.

И правда повторяет силу. Искать правду в слабости то же, что ловить птицу голыми руками. Правда – это справедливость, а справедливость – сила, воплощённая в разум…

А может, совершенство – иллюзия? И мы гонимся за тем, что ускользает, словно полдневная тень? К чему тогда рассуждения о красоте и правде?

Диводас тихо вздохнул. Он не спешил за совершенством. Он был сама заурядность. Отяжелевший, огрубевший, померкший в меру лет и душевных встрясок. В общем, поизносился. Потому он и не вмешивался в разговор о совершенстве, боясь обратить на себя внимание Индры.

Но молчание Диводаса умело говорить. Иногда. Погружаясь в его мысли и независимо от его воли.

– Совершенство есть форма истязания арийской души, – сказал он тихо.

Индра услышал, заметил смущение Диводаса и замолчал.

– А что, по-твоему, есть сила? – спросил вождь сиддхов.

– Уравнивание противоречий, направленное не столько на их взаимное подавление, сколько на взаимное благодействие. Только в этом случае они перестают воевать с тобой. А внутреннее и внешнее составляют единое целое.

– Совсем недавно я слышал другое, – перебил сиддх. Пока ты собирался с силами, здесь стала приживаться слабость. Её беззубая затея. Поющая: «Чем хуже – тем лучше!»

– Перевёрнутая сатва.

– Совершенно верно. Которую нам хотят навязать как истину.

– Истину в обличье беспощадного реализма, – домыслил кшатрий.

– Скорее, в обличье убогого коварства. Растлевающего созидательный дух природного «благородства».

– Арийцы не пойдут за этим.

– Не всё так просто, – мрачно заметил Диводас. – Наше слово вдохновенно, а у коварства – символически абсолютно точно, как при расчёте. Потому что записано знаком. Не слово и его дух теперь создают культ разума, ясность мысли, творчество пересказа, а закорючка, начертанная на известняковой доске. «Священные письмена». Магия закорючки! Вот что удумал этот проходимец.

– Кто он?

– Увидишь. Занимательно, не правда ли? Особенно для вайшей – для тех, кто говорит так же туго, как мыслит, ибо мыслит наперекосяк. Чтобы мыслить, мозгам нужна плётка. Труд. А здесь за них всё уже сделано. Осталось только прочитать и повторить. Теперь мыслит не голова, а кусок известняка с закорючками. Голова отдыхает.

– Это только способ впихнуть нам свои исковерканные идейки, – вздохнул Индра.

– У него их много. И поправить словом ничего нельзя, потому что знак слишком точен. Если написано: «Говори одно, а делай другое!» – значит, и прозвучит только так.