— Крыса! — завопил Эрих.

— Лови ее! — крикнула Алька, и они немедленно бросились в погоню.

Несчастное существо метнулось на дерево и, тяжело дыша, с упреком уставилось на своих мучителей огромными круглыми глазами.

— Она древесная, — разочарованно объявил Эрих.

— Ну тогда ладно, пусть живет, — смягчилась Алька.

Я нашла подходящий участок и вытряхнула из рюкзака палатку. Палатки — мое хобби, одно время я даже подрабатывала их шитьем, потому что знала одно местечко, где за пару бутылок водки можно было раздобыть нужное количество парашютного шелка и стропы. Палатки получались чудесные — компактные, удобные, практически невесомые. Мы с Лешей обеспечили ими всю компанию: я шила, а он добывал необходимую фурнитуру.

— А кто пойдет за водой? — инквизиторским тоном поинтересовался Прошка.

— Как — кто? — удивилась я. — Вы с Генрихом, конечно.

От возмущения у Прошки перехватило дыхание. Он попытался что-то сказать, но лишь невнятно булькнул.

— Почему мы? — жалобно проскулил Генрих.

— Должен же быть от вас хоть какой-то прок, — с готовностью ответил за меня Марк. — Ничего другого вы все равно делать не умеете. Если не пойдете за водой, вообще превратитесь в бесполезный балласт.

— А Варька — полезный? — прорезался у Прошки голос. — По-моему, вреднее не бывает. Она нас сюда пригнала, вот пусть сама и отправляется!

— Но она же дама, — с упреком заметил галантный Генрих.

— Кто? Варька?! Да она самое упрямое, вредное и злобное существо в мире. Если она дама, то я — папа римский. И потом, я же не предлагаю ее одну отправить. Пускай забирает с собой своего драгоценного Лешеньку.

— А палатки будешь ставить ты? — ехидно поинтересовался Леша.

Прошка сник было перед этим железным аргументом, но тут же снова воспрял:

— Тогда пусть Марк идет.

— Я буду рубить дрова, — отрезал Марк. — Или, по-твоему, я должен доверить топор вам с Генрихом?

— Ох, нет, только не это! — вмешалась Машенька. — Анри, милый, прошу тебя, сходи, пожалуйста за водой!

— Но почему, Машенька? — удивился Генрих. — Я прекрасно могу нарубить дров.

— Могу себе представить! Сначала ты обдерешься в кровь и набьешь себе шишек, разыскивая в этих зарослях подходящее сухое дерево, потом будешь долго и задумчиво его созерцать, а в конце тяпнешь себя топором по ноге.

Генрих обиженно засопел, но все-таки полез в рюкзак за канистрой. Даже Прошка, безмерно уважающий Машеньку, перестал качать права. Мы с Лешей начали расставлять палатку.

— Иногда я спрашиваю себя, — задумчиво сказала Машенька, когда новоявленные мученики скрылись из виду, — как это они тебя до сих не придушили, Варвара? Иной раз у меня у самой руки чешутся.

— Да, что ты, Машенька, они же во мне души не чают! И без меня они давно пропали бы, как пить дать. А твоя совершенно беспричинная кровожадность крайне меня удивляет. Разве я тебя хоть раз в жизни чем-нибудь обидела?

Леша как-то странно хмыкнул, и я перехватила предостерегающий взгляд, который бросила на него Машенька.

— Нет, что ты! Просто иногда хочется немного покоя, так, разнообразия ради.

— Ты считаешь, что отсутствие покоя как-то связано со мной? — не поверила я своим ушам. — Да я самый кроткий, самый уравновешенный и терпеливый человек в этой компании!

Леша поперхнулся. Я стремительно обернулась:

— И ты туда же? Что, разве я не права? Кто бы еще, кроме меня, смог бы выносить столько лет это скопище отъявленных скандалистов? По-моему, за уживчивость и легкий нрав я давно заслужила Нобелевскую премию мира.

— Да, да, конечно… — сдавленно произнес Леша, старательно пряча глаза.

Машенька не выдержала и расхохоталась. Любопытные дети прибежали узнать, что так развеселило мамочку. Я насупилась и поджала губы. Раз они обо мне такого мнения, не скажу больше ни слова. Они еще раскаются!

— Не обижайся, Варька, — вытирая слезы, попросила Машенька. — Ты — чудо. Ты умная, добрая, великодушная и бесстрашная женщина. Но твою самооценку трудно назвать трезвой.

Я не могла долго дуться на Машеньку, а потому улыбнулась и вернулась к палатке, но Лешино предательство потрясло меня до глубины души. Хорош друг, нечего сказать! Сколько пудов соли мы с ним съели, — подумать страшно! — а он так и не дал себе труда оценить мою незлобивость. Свинство, да и только!

Мы расставили остальные палатки. Леша болтал, не умолкая ни на минуту, и совершенно не обращал внимания на мое угрюмое молчание. Если у него и есть серьезные недостатки, то один из них — толстокожесть. Ну как можно ничего не замечать, если тебе так явно дают почувствовать, что тобой недовольны? В конце концов, убедившись, что мои усилия пропадают втуне, я махнула рукой. Не злиться же на него вечно, в самом деле!

— Эй, пошли купаться! — кинула я клич.

Дети встретили мое предложение криком «ура!». Машенька засмеялась.