Смотря на брак с такой стороны и побуждаемый живой и глубокой привязанностью, я открыл Урсуле мою душу. Я говорил с ней больше четверти часа, и она ни разу не прервала меня. Я и не желал в это время слышать голос Урсулы, потому что, тревожимый недоверчивостью, обыкновенной спутницей истинной любви, опасался, что ответ ее не будет согласовываться с моим желанием.

Несмотря на темноту, я мог заметить, что Урсула была очень взволнована; я принял это за добрый знак. Видя, что она хранит молчание, я стал умолять ее ответить мне, и вот что она наконец сказала мне трепещущим голосом:

— Благодарю вас от всего сердца, господин Литтлпэдж, за это неожиданное и, как я уверена, искреннее признание. Сделав его бедной сироте, вы показали благородную откровенность и великодушие, которых я никогда не забуду. Но я не могу уже располагать собой, я другому дала слово; обещание это согласовано с чувствами моего сердца, оно священно для меня, я не должна скрывать от вас этих чувств, потому что предложение ваше было так откровенно и великодушно.

Я не мог слушать больше, быстро встал и, удаляясь большими шагами, углубился в лес.

На протяжении первого получаса я абсолютно не знал, что делаю и куда иду. Помню только, что прошел мимо Онондаго, который, казалось, хотел мне что-то сказать, но я обошел его, больше по какому-то инстинкту, чем с намерением. Я пришел в себя только от усталости.

Продвигаясь быстро вперед, я далеко зашел в глубину леса. Наступила ночь. Пройдя несколько миль, усталый, едва дышащий, я опустился на упавшее дерево, чтобы немного отдохнуть.

Меня занимала одна мысль о том, что Урсула дала уже слово другому. Я не удивился бы такому признанию со стороны Присциллы Бэйярд, потому что, живя в свете, окруженная людьми равными ей по состоянию, она легко могла возбудить любовь к себе и сама полюбить. Но как могло это случиться с Урсулой, которая оставила леса для того, чтобы поступить в пансион, откуда опять возвратилась в леса? Не было ли прежде у ее брата какого-нибудь сослуживца, влюбленного в нее, и которого она сама полюбила? Предположение это было, может быть, безосновательно, но измученный мой ум не знал на какой мысли остановиться.

Во всяком случае, он, наверное, беден, — подумал я, когда получил способность рассуждать, — иначе он не оставил бы Урсулу в этой хижине, в обществе только одного землемера да грубых пограничных жителей. Если сердце ее не может принадлежать мне, по крайней мере я могу поделиться с ней моим состоянием и ускорить таким образом ее замужество." Некоторое время я воображал, что буду меньше страдать, когда увижу, что Урсула обеспечена и счастлива. Но вслед за этим я почувствовал, что еще долго не буду в состоянии привыкнуть к мысли видеть ее счастливой с другим. Несмотря на то, первая минута спокойствия дала мне уверенность, что я могу способствовать соединению Урсулы с избранным ей человеком. Я даже на минуту подумал об этом с истинным удовольствием, а потом целые часы строил планы к осуществлению своей мысли. Находясь в таком расположении духа и уступив, наконец, сильной усталости, я крепко заснул на густых ветвях того дерева, на котором сидел.

Я проснулся на заре. Сначала я почувствовал какое-то одеревенение и боль во всех частях тела, происходившее от жесткости моей постели, но ощущения эти скоро прошли, и я немного успокоился. С удивлением я заметил, что был накрыт маленьким, легким одеялом, какие обыкновенно употребляются жителями лесов в летнее время. Сначала это меня встревожило: одеяло не могло же появиться само собой, но достаточно было минутного размышления, чтобы убедиться, что только рука друга могла укрыть меня. Я встал с моей постели и стал осматриваться вокруг, с нетерпением желая увидеть моего неизвестного друга.

Место, в котором я находился, не отличалось ничем от других частей леса. Такие же бесконечные огромные ряды деревьев, тот же густой лиственный свод, такая же темная и неровная поверхность земли, та же свежесть воздуха. Недалеко от меня вытекал из холма ручеек; я подошел к нему, чтобы напиться воды, и тайна покрывала вдруг объяснилась. У подошвы холма я увидел Онондаго. Неподвижный, как окружавшие его деревья, он стоял, опершись на карабин, и рассматривал какой-то предмет, лежавший у его ног. Я подошел ближе и увидел, что это был человеческий скелет. Странное и поразительное зрелище в глуши леса! Человек так мало занимал места и так редко появлялся в пустынях Америки, что в этом месте подобный след пребывания его производил больше впечатления, чем в многолюдных округах. Индеец так внимательно рассматривал кости, что не заметил, или, по крайней мере, не хотел заметить моего приближения. Я должен был дотронуться до него, чтобы обратить на себя внимание. Довольный тем, что мог избежать разговора о самом себе, я воспользовался настоящим случаем и заговорил о скелете.

— Верно, человек этот погиб насильственной смертью, Сускезус, — сказал я, — иначе он был бы похоронен.

Без сомнения, это следы какой-нибудь ссоры между краснокожими воинами.

— Он и был похоронен, — ответил индеец, не удивляясь моему приходу. — Посмотрите, вот и яма!.. Вода размыла землю, и кости вышли наружу.., больше ничего. Я знаю, что он был зарыт, я сам присутствовал при этом.

— Как? Ты знал этого несчастного?.. Тебе известна причина его смерти?