Тут до него дошло, отчего фигура Каллена поначалу вызвала сомнения – отец Алистер был в облачении священника, только не в обычном, а в темно-синем, михайлинском, с особыми крестами Ордена на ризе, вышитыми по традиции золотыми, серебряными и красными нитями. На столе, в котором Синил наконец узнал походный алтарь, виднелись сосуды для таинства причастия. Синил хотел уличить своих друзей-дерини в совершении таинства и оказался прав. Но какой стыд! Он вовсе не ожидал стать свидетелем святого причастия. В нем просыпались и сжимали грудь такие знакомые чувства – любовь и умиление. Каллен поднял потир со священным телом Господа и произнес:

– Ессе Agnus Dei ecce qui tollis peccata mundi.

– Domini, non sum dignus, – негромко в унисон ответили остальные. – Господи, я не достоин того, чтобы Ты снизошел ко мне. Просвети меня, да будут слово и душа моя исцелены.

Синил преклонил голову и закрыл глаза, давая неподвластным времени и дорогим его сердцу словам наполнить все его существо. Даже в устах дерини, тем более такого дерини, как Алистер Каллен, эти слова сохраняли свое значение и сущность, давая силы пройти все, что ему суждено.

Синил открыл глаза и увидел, что Каллен протянул потир Йораму, поклонившемуся и отпившему глоток. Затем Каллен повернулся, чтобы взять с алтаря другую чашу, и начал обходить собравшихся, подавая причастие. Йорам прислуживал, давая каждому отпить из чаши, которую держал, и каждый раз вытирая ее край.

Слухи оказались правдой. Синилу говорили, что иногда михайлинцы причащаются, нарушая обряд, но он думал, что так делается только в самом Ордене. Здесь же присутствовали и те, кто не был михайлинцем, и даже не монахи – Камбер, Рис, Гьюэр и другие мирские; они принимали причастие наравне с членами Ордена.

Но не время размышлять об этом. Пора уходить, пока его не обнаружили. Если все дело только в необычном способе причастия, королевская бдительность чрезмерна.

Синил огляделся, убедился, что никто не появился поблизости, и вдруг увидел надвигавшуюся тень. В испуге он втянул голову в плечи, бежать было поздно. Высокая фигура Каллена загородила луну, взгляд главы михайлинцев пригвоздил Синила к месту, он чувствовал себя птицей, угодившей в силок.

– Вы могли открыто присоединиться к нам, Государь. – Голос священника был совсем не сердит. – Вам незачем было стоять в темноте и холоде. Все братья во Христе – желанные гости у Его престола.

Синил в замешательстве даже пальцем пошевелить не мог, только видел и слышал. Слева от отца Алистера в полосе света возник Йорам, скрипели ремни – кто-то развязывал полотнище входа в шатер, Джебедия и Джаспер Миллер отбрасывали парусину. Он оказался перед участниками полночной мессы.

Щеки заливала краска стыда. Король попался, как воришка на месте преступления. Что они подумают? Как поступят с ним?

Прерывая мучительные переживания, чьи-то крепкие недобрые руки ухватили Синила, подталкивая, повели вперед, к собравшимся в середине шатра.

Перед алтарем он опустился на колени, пристыжённо опустив голову и закрыв глаза. Синил слышал, что Каллен и Йорам продолжают раздавать причастие, доносились негромкие реплики на латыни, смотреть на обряд он не решался. Перед лицом Господа нарушил совершение священного таинства, оскорбил чувства, верующих, поймали, как злоумышленника, – и все он. У Синила комок встал поперек горла, когда кто-то – а это был Каллен – остановился перед ним.

– Egо te absolve, Синил, – позвал голос. Он почувствовал свет над своей склоненной головой. – Добро пожаловать, – продолжал Каллен мягко. – Разделите ли с нами причастие в утро битвы?

Синил открыл глаза, но не отважился поднять их выше колен Каллена.

– D-Domine, non sum dignus– удалось выдавить в ответ.

– Ты навеки священник, – прошептал Каллен.

Король вздрогнул, но, в страхе подняв глаза на Каллена, увидел в ледяных глазах тепло и ласку, то, что накануне он открыл для себя в этом человеке.

Каллен взял из чаши кусочек просфоры и протянул Синилу.

– Corpus Domini nostri Jesu Christi custodiat animam tuam in vitam aeternam, – Каллен умолк и опустил святой хлеб в дрожавшую руку Синила.

Тот кивнул, не в силах вымолвить ответ, и поднес руку ко рту. Этот обычный хлеб был самой чудесной вещью из всех. Переполняемый чувствами, он опустил просфору в рот. Рядом появился Йорам с чашей.

– Sanguinis Domini nostri Jesu Christi custodiat animam tuam in vitam aeternam, – произнес Йорам.

Когда он подносил чашу к губам Синила, тот наконец поднял глаза и не увидел в сыне Камбера ни тени гнева или недовольства. С глотком вина воспарила душа Синила. Он склонил голову и на несколько секунд впал в забытье.