Кетрин вздохнула:

— Ты прав.

Она задумчиво посмотрела на Хэмптона.

Сдается мне, борода у тебя уже достаточно отросла, и мы можем уехать послезавтра.

— Мы? — повторил он удивленно.

— Разумеется!

— Ты не поедешь!

— Поеду!

Их упрямые взгляды скрестились. Кетрин сказала:

— Будь разумен хоть раз в жизни, Мэттью! Тебе не обойтись без моей помощи, и ты это прекрасно понимаешь! Не за тем я тебя выхаживала, чтобы ты оказался на виселице! Кроме того, я придумала одну уловку, и чтобы она удалась, ты должен согласиться с тем, что я поеду с тобой.

— Что за уловка? — спросил он.

— Я как-то раз, посмотрев на твою забинтованную голову, подумала, что ведь можно забинтовать ее совершенно, даже глаза, и ты превратишься в бедного слепого солдата, а я в твою верную жену, которая, забрав из госпиталя, везет тебя домой.

— Нет, Кетрин!

— Почему?

— Это опасно! Могут потребовать опознания или документы о демобилизации.

— Да кто пристанет к слепому? А если кто и пристанет, то я, поверь, сумею расплакаться очень горько и тем самым приведу их в смущение, они будут рады любому нашему объяснению, лишь бы поскорей отделаться нас.

— Возможно, они захотят поискать капитана третьего ранга и среди слепых!

— Да, капитана третьего ранга, но не армейского рядового.

— Где же ты думаешь достать форму рядового?

Она улыбнулась: он уже был согласен!

— Здесь, в Нью-Йорке, у Педжин есть кузены, и один из них рядовой. Вернее, был рядовым. Ему подстрелили ногу, и теперь он дома. Он хочет продать свою старую форму.

Хэмптон тихо выругался.

— Ладно, девушка, твоя взяла, черт возьми! Тогда, может быть, ты скажешь мне также, куда мы отправимся?

— Вот этого я сказать не могу, — неуверенно произнесла Кетрин. — Я собиралась тебя спросить об этом.

— Я нахожу твое намерение удивительным!

— О, Мэттью, пожалуйста, не сердись! — на ее глазах появились слезы.

Хэмптон нежно притронулся к ее лицу.

— Прости меня, Кетрин, ты замечательная девушка. Ты такая храбрая и находчивая! Ты все делаешь, чтобы спасти меня, а я рычу на тебя, как медведь! Но я чувствую себя таким беспомощным, лежа здесь в твоей комнате целый день, что отвратителен сам себе, и я ненавижу себя еще и за то, что подвергаю тебя опасности, — он поцеловал ей руку. — Мы поедем в Филадельфию. Там есть у меня один знакомый предприниматель, торговавший с Югом и в войну. Думаю, я смогу отплыть на одном из его судов.

Он помолчал, прежде чем сказать:

— Если хочешь, ты можешь отправиться со мной.

— Благодарю тебя, но я не нуждаюсь в твоей снисходительной благодарности!

— Однако хочешь ты этого или нет, ты располагаешь ею, так же как и моим сердцем.

Она выдернула из его рук свою руку и, прерывесто дыша от волнения, вымолвила:

— Тихо! Спи!

— Кетрин, если ты опять устроишься спать в этом кресле, клянусь, я подыму шум на весь дом.

— Но я боюсь задеть твои ребра.

— Ложись, ложись, гусыня. Я хочу тебе кое-что сказать, а ты послушай меня.

Она легла рядом, примостившись поудобнее к его плечу.

— Кети, ты всерьез говорила тогда ночью Перкинсу, что любишь меня?

— Ну и что, если даже так?

— Не ершись, а то мне придется отстегать тебя, я же рабовладелец! Так ты любишь меня?

— Да, — прошипела она.

Он нежно поцеловал ее в ухо.

— И я люблю тебя. Только не возражай, что это не так! Если ты хоть на минутку задумаешься, то поймешь, что я не из тех, кто будет притворяться, изображай любовь из чувства благодарности.

Но тело Кетрин все еще было жестким и непокорным, и он это чувствовал.

— Тогда почему же ты отослал меня от себя прочь в Англии?

— Потому что понял, что люблю тебя! Я не хотел, чтобы ты уходила. Но ты вздрагивала и сжималась от моего прикосновения!

— О, Мэттью, я не могла допустить, чтобы ты дотронулся до меня тогда, я не хотела, чтобы ты пачкал свои руки, я казалась себе грязной…

— Кетрин, любовь моя, почему же ты не сказала мне об этом?

— Я не могла, мне было стыдно!

— О, девочка моя, я хотел оставить тебя с собой, хотел сжать тебя в своих объятиях и заставить тебя позабыть обо всех этих ублюдках, но я был уверен, что ты презираешь меня. Ты ведь не раз говорила мне об этом во время всего нашего плавания через океан, и кроме того, я был виноват в том, что ты сбежала от меня и попала в бордель. Я был так по-идиотски благороден и великодушен, что больше никогда в жизни не буду так себя вести, поверь мне.

— О, Мэттью, — смех соскользнул с ее губ.

— Я хочу, чтобы ты знала, на случай, если я погибну…