Когда Темпус выпрямился, хрупкое бледное создание, прикоснувшись к его руке, заглянуло ему в глаза. На мгновение Риддлеру показалось, что он увидел в них слезинку, но затем он решил, что это просто блеск, который вызывает страсть у некромантов и им подобных.

Он сможет пережить то, что бог пообещал Ишад, по крайней мере, он так думал.

Вероятно, интересно будет выяснить это… если, конечно, Буревестник не пошлет его пинком под зад из этого пространства в другое измерение за шашни с Пенорожденной до того, как Темпус сдержит свое обещание провести ночь с некроманткой.

Когда Ишад исчезла — в буквальном смысле — среди теней, выведенный из равновесия, Темпус оседлал треса и потрепал его по шее для успокоения — не коня, себя самого.

С севера его по-прежнему манила спокойная жизнь: удовольствуется вместе с другом Баширом растить лошадей и пестовать новое поколение бойцов. Интересно, надолго ли его хватит?

Но независимо от того, насколько Темпус стремился к иной жизни в такие моменты, как сейчас, когда выстраивались неведомые боевые порядки, на кон ставилось нечто большее, чем просто вопрос жизни или смерти, а сила противников не была материальной, бог никогда не позволял ему успокоиться.

Факельщик, жрец-полукровка-ниси, сказал ему, что проклятие и опутывающая его душу божественность не больше чем привычка. Возможно, так оно и было в тот день, когда жрец говорил это, а может, это было правдой в его представлении; но здесь и сейчас это правдой никак не являлось.

Но Темпус находился именно здесь и сейчас, а не где-то далеко во владениях Вечности и Всеобщего Добра. Он потерял способность видеть всеобщее добро, если таковое и существовало, а от своей смертной души давным-давно отказался. Что же касается вечности — он сам ее телесное воплощение.

И когда, в конце концов, появилась Джихан, с ее тренированным гибким телом, тем не менее более женственным, чем тело любой смертной девушки, со слишком тонкой талией, слишком высокой грудью и слишком гладкими бедрами под чешуйчатыми доспехами, выкованными нечеловеческой рукой, Темпус был уже более чем готов быть просто тем, кто он есть, взвалив на нее последствия ее кокетства, ее игр и ее судьбы.

Джихан на расстояние вытянутой руки приблизилась к тресу, но тот отступил на шаг: животное вспомнило, как она скоблила его бока до тех пор, пока на крупе не оставалось волос.

Темпус соскользнул с коня, когда ее глубокий голос, хитрый и полный детского тщеславия, произнес:

— Ты хотел видеть меня, Темпус? Не могу представить, зачем. Я не приглашала тебя на свою свадьбу.

— Затем, — сказал он, делая шаг вперед, — что свадьбы не будет.

Рука Темпуса схватила ее руку, потянувшуюся к поясу маршала.

Они начали бороться, Темпусу удалось подсечь ногу девушки и повалить ее.

Это явилось сигналом.

Когда Джихан стала ругаться, бушевать, биться под ним среди головешек и кирпичей, Крит, Страт и Рэндал для ублажения богов начали бросать в костер мясо быков и лить в него масло, а Ишад принялась творить контрзаклинание, дабы снять свое заклятие.

Изнасиловать Пенорожденную оказалось делом непростым: она была такой же сильной, как Темпус, и почти столь же проворной.

Риддлер рассчитывал на взаимную страсть, которую они когда-то испытывали, и на игру в насилие, надеясь, что она обратит ее ярость в желание, а тело в инструмент, на котором он сыграл бы свою мелодию.

Нечто подобное и случилось, хотя Темпус точно не мог сказать, кто кого насиловал, когда они, полуголые, катались среди развалин, не обращая внимания на окружающих. Тем временем ведьма налагала заклятие, воины совершали древние ритуалы, а Рэндал, Тайзианский колдун, заправлял величественным жертвоприношением. Все это в целом, в конце концов, должно было освободить то, что находилось за дверью особняка Тасфалена.

Богу внутри Темпуса явно пришлась по вкусу игра в насилие с Джихан и сама Джихан: ноги Пенорожденной обвивали его таз, ее зубы крепко впились ему в шею, и девушка так потрудилась над его плотью, что Темпус был только рад присутствию бога внутри себя, который принял на себя всю тяжесть этого соития: маршал пропустил все, что происходило на противоположной стороне улицы. Фейерверк у него в голове, полыхнувший, когда бог, он сам, Джихан и ее отец слились воедино, оказался сродни столбу огня, поднявшемуся из особняка Тасфалена.

Темпусу потом рассказали, что, когда этот столб возник, двери и окна особняка сами собой распахнулись и нечто сказочное вылетело оттуда. Хлопая огромными птичьими крыльями, оно долго кружило в вышине над домом Тасфалена.

А потом все исчезло в дыму (его было слишком много, чтобы списать на окорока и амфоры с маслом); этот дым поднимался — или опускался — в трубу особняка Тасфалена, а свет, бивший из всех его окон, был отсветом пламени, бушевавшего внутри дома.

А внутри Темпуса полыхал свой пожар.