— Дорогой мой. Ты припозднился. — Она чмокнула воздух у его щеки. — Вечер уже завершается.

— Что-то не похоже, — улыбнулся Эдуард. В комнате для приемов было человек восемьдесят, и уходить явно никто не собирался.

Слава богу, он не явился сюда раньше.

Он вложил в материнскую ладонь небольшую коробочку. Там покоилась брошь из бриллиантов и жемчуга, отец еще в двадцатые годы заказал ее Влачеку. Довольно трудно было разыскать ее и выкупить, но он по наивности решил, что матери приятно будет получить ее, в память о Ксавье.

— Ах, Эдуард, какая прелесть. Спасибо.

Она положила коробочку на столик, даже в нее не заглянув, и с девической живостью схватила его под руку.

— Пойдем, пойдем. Не сопротивляйся…

— Мама, я ненадолго. Утром уезжаю в Нью-Йорк, — пробовал протестовать он, но Луиза не слушала. Она потащила его через весь зал, и сразу, как всегда, началось перешептывание, головы повернулись в его сторону, смолкло на миг жужжание голосов.

Наталья. Женевьева. Сара. Моника. Консуэла — изысканная, яркая, экзотичная, настоящая орхидея. Шарлотта из племени вездесущих Кавендишей, великолепный образчик англосаксонской Афины, рослая, статная, белокурая.

Эдуард сразу вошел в роль; не так уж трудно после долгой практики. Он был вежливо-внимателен, изображая приличествующий ситуации интерес. Сбегу через полчасика, подумал он, пока Шарлотта журила его за то, что он не поехал зимой в Гстаад, заставил всех скучать… Полчаса, и ни минутой больше, пусть даже ему достанется от Луизы.

Между тем Луиза ловко подталкивала его, направляя в дальний конец огромного зала.

«…Слушайте, Эдуард, вы действительно выиграли в дерби?..»

«…Давненько вас не видели. Уезжаете в Нью-Йорк? Вы должны непременно с нами поужинать…»

«…Эдуард, я жутко на вас сердита. Вчера мы слушали „Фигаро“, ну да, с Жаклин де Варенж, я так надеялась вас увидеть. Ну-ка отвечайте, только без шуток. Вы обещали, что летом…» «…На эти выходные…» «…В следующем месяце».

Обратный путь к дверям был нелегок. Как только он делал рывок вперед, предвкушая свободу, рядом вырастала Луиза с очередной чаровницей, непременно богатой, молодой, красивой, породистой. Эдуард смотрел на мать, на чужие, меняющиеся точно в калейдоскопе лица и в который раз вспоминал прозатравленным видом в вестибюле у Полины Симонеску, и пол качался у него под ногами, а Полина с улыбкой перечисляла ему своих девиц…

Он взглянул на ту, которую звали Консуэлой, она уже в третий раз «случайно» оказывалась рядом и все рассказывала, как долго она пробудет в Париже и в каком отеле остановится; между прочим, муж этой «орхидеи» находился буквально в двух шагах от них, к тому же Эдуард чуть не задохнулся от ее духов.

— Позвольте пожелать вам и вашему супругу приятного путешествия. А я, к сожалению, уже должен…

Двери были совсем близко, еще усилие — он на свободе; Луизу очень кстати отвлекли какие-то, много ее моложе, кавалеры. Эдуард, ликуя, вывернулся из толпы и в самых дверях столкнулся с Жислен Бельмон-Лаон.

— Ах Эдуард, Эдуард, — она улыбнулась. — Вас же видно насквозь, голубчик. Мне еще не приходилось видеть, чтобы так откровенно отсюда убегали. Не волнуйтесь, Я вас не выдам. Бегите, пока не поймали. — Она состроила гримаску. — Только дайте мне сначала прикурить, хорошо? Я где-то посеяла свою зажигалку.

— Прошу… — Эдуард зажег ее сигарету, почему-то сразу успокоившись. Не то чтобы Жислен особенно ему нравилась, но он, по крайней мере, знал ее. Они вместе работали, у них были легкие, ровные отношения.

— Как дела у Жан-Жака?

Жислен, наклонив голову, раскуривала сигарету, но при этих словах резко выпрямилась и жадно затянулась. Она предостерегающе на него посмотрела, давая понять, что вопрос не слишком уместен, но, так и быть, ради старой дружбы она готова обратить его в шутку.

— Зачем спрашивать об этом меня? Его дела, как всегда, достояние окружающих.

— В самом деле, я как-то не подумал. Ну а у вас? Жислен расхохоталась.

— Вы не слишком деликатны, Эдуард. Пользуетесь моим расположением. У меня все замечательно. Работы выше головы, вы знаете. А теперь еще и Луиза просит меня привести в божеский вид дом в Сен-Тропезе — она вам не говорила?

— В Сен-Тропезе? Ничего не говорила. Я думал, она продала его. Она же там совсем не бывает.

— Значит, собирается бывать, — она искоса на него посмотрела, будто знала что-то пока ему неизвестное. Потом пожала плечами.

— Впрочем, она еще сто раз может передумать, ведь так?

Она улыбнулась ему открытой доброй улыбкой, дружески-спокойной улыбкой независимой творческой женщины, давней его знакомой, для которой, после стольких лет работы, он просто коллега. Как всегда, очень элегантна, отметил Эдуард. Облегающее черное платье, скорее всего от Диора, хотя напоминает «Мэнбочер». Сумела ведь найти свой стиль — женщины под сорок, ей не откажешь во вкусе и умении себя держать. И какая изящная брошь на плече: замершая перед прыжком пантера из золота с ониксом.