Она боится этих снов, как хочет поделиться с кем-нибудь своими страхами, но с кем? С Энн? С Льюисом? Нет, только не это.

Днем было не так страшно, но все-таки страшно. И этот постоянный страх тоже ее пугал: она должна преодолеть себя, она должна быть сильной — ради ребенка.

Она чувствовала, как все больше узнает своего ребенка: он стал уже ее другом и хранителем ее тайн. Она знала его вкусы и привычки, вот так, заранее, как знала даже день, когда он в ней появился: 16 июля, конечно 16 июля, ведь в этот день погиб Билли. Потому что благодаря этому ребенку Билли не умер — они не сумели убить его.

— Я должна успокоиться, я должна быть сильной, — чуть не вслух твердила она иногда, раскачиваясь в такт словам и осторожно прижимая ладони к животу. Должна быть сильной — ради ребенка, ради Билли. Надо все время думать о Билли — это очень и очень важно, ведь ребенок никогда его не увидит… Она изо всех сил старалась не думать об Эдуарде, и когда он — вопреки ее стараниям — снова заполонял ее мысли, она чувствовала себя виноватой.

И за это чувство она тоже себя ненавидела, почти так же, как за страх перед кошмарами. Сейчас ей некогда быть виноватой; за ощущением вины скрывалось слишком многое. Это ощущение пришпоривало ее мятущийся ум, заставляло выискивать лазейки, подталкивало к неизбежному выбору, и она старалась спрятаться от этой неизбежности.

— Ребенок Билли, ребенок Билли, — твердила она как литанию. Отгородившись занавесками от мира, она направлялась к камину. Два усердно повторяемых слова усмиряли строптивые мысли, помогали сосредоточиться на будущем.

Но нужно было не просто сосредоточиться, а скорее что-нибудь придумать. Что-нибудь вполне конкретное.

Эти мысли не оставляли ее и в тот день, когда Льюис долго торчал на званом обеде. Когда он вернулся, был уже вечер, промозглый, дождливый. На ходу стаскивая с себя шарф и роскошные перчатки, он вошел в озаренную янтарными отсветами огня гостиную, весело проклиная английский климат, протянул к камину озябшие пальцы и вдруг, взглянув на Элен, осекся на полуслове.

Она сидела на коврике перед камином. Как часто, глядя на него, она видела перед собой кого-то другого — он сразу это чувствовал, — словно за его спиной кто-то прятался. Но сейчас огромные серые глаза с пристальным вниманием смотрели на него, на Льюиса… Сняв плащ и промокшие ботинки, он, притихнув, опустился рядом.

Сегодня ему еще предстоял поход в театр и на очередной ужин; Элен знала об этом. Они переглянулись; Элен опустила глаза, темные ресницы легли на слабо заалевшие щеки. Льюис пересел поближе к теплу.

— Тебе обязательно нужно уходить? — произнесла наконец Элен очень ровным голосом.

Льюиса пронзила нестерпимая радость; как будто он бежал, бежал вверх по ступенькам бесконечного эскалатора и вдруг — совершенно неожиданно — в какой-то момент удалось спрыгнуть.

— Нет, нет, — поспешно ответил он. — На улице так противно. Совсем не обязательно куда-то тащиться.

Элен подняла глаза; как быстро он сдался… она смущенно улыбнулась.

В этот момент мысль ее работала на редкость четко: она молода, у нее нет денег, у ее будущего ребенка нет отца. Она с холодным спокойствием взвешивала судьбу своего ребенка и судьбу Льюиса, как оказалось, человека очень ранимого, он теперь совсем не похож на того самоуверенного красавчика первых дней их знакомства, того было не грех и ранить.

По лицу ее совершенно невозможно было догадаться об этих старательных расчетах; пристально на нее взглянув, Льюис решил, что она обрадовалась, просто стесняется ему признаться. Странный, незнакомый трепет охватил его — трепет счастья.

Еще ни слова не было сказано, но в этот миг их жизнь стала другой.

Три недели спустя, ближе к Рождеству, повалил густой снег. Проснувшись, Элен никак не могла понять, отчего в спальне так светло. Она кинулась отдергивать шторы.

Было совсем раннее утро, и снег лежал еще нетронутым. Она смотрела на этот новый, сверкающий под яркими лучами мир. И, глядя на непорочно чистое утро, она впервые ощутила, как в ней шевельнулся ребенок.

Элен замерла, прижав руки к тугому животу. Какое странное ощущение, совсем не похоже на то, что пишут в книгах, а может, ей показалось? Но это повторилось снова: слабый трепет, как трепещет птичка, когда берешь ее в ладони; трепет ее плоти, и уже не только ее. Это слабое биение вызвало острое желание защитить себя и ребенка, настолько острое, что она расплакалась. Чуть позже, позируя Энн, она спросила, нет ли у нее на примете хорошего доктора. Гинеколога, чуть помедлив, уточнила она.

Энн молчала. Потом оторвалась от мольберта и выпрямилась, держа кисть на весу. Ее неправильное личико с умными пытливыми глазами повернулось к Элен.

— Есть. Правда, этот ублюдок обожает изображать из себя святошу. Но слывет хорошим специалистом.

После недолгой паузы Энн принялась опять атаковать холст точными быстрыми мазками. И ни слова больше — что значит англичанка, подумала Элен. Она завтра же отправится к этому специалисту, мистеру Фоксворту, в его приемную на Харли-стрит. Только Льюису не нужно об этом знать.

Мистер Фоксворт был высок и замечательно элегантен. На нем была серая с жумчужным отливом тройка, серый с жемчужным отливом галстук, заколотый жемчужной булавкой. На лацкане желтела чайная роза, он что-то писал, сидя за отполированным до блеска столом. На стене ровным рядочком висели английские пейзажи, заботливо освещенные, вернее, пейзажики, ненавязчиво гармонирующие со скучноватыми, но безупречно «ампирными» обоями. Элен не сводила глаз с картинок, в то время как мистер Фоксворт с интересом изучал собственный стол. Он расспрашивал Элен о месячных и явно был недоволен ее ответами. Ей никогда еще не приходилось обсуждать подобные вещи с мужчиной; щеки ее горели от стыда.