Генерал пожал Сальватору руку.

– Спасибо, сударь, за ваши слова, – поблагодарил он.

– Однако, – продолжал Сальватор, – с той минуты, как я предложил вам свою помощь, я предоставил себя в ваше распоряжение.

– Что вы хотите сказать? Я волнуюсь.

– Я имею в виду, сударь, что в данном положении недостаточно заявить о невиновности нашего друга, надо это доказать, да так, чтобы никто не мог этого оспорить. В борьбе заговорщиков с правительством, а значит и правительства с заговорщиками, любые средства хороши, а то оружие, которое нередко два порядочных человека отказываются употреблять во время дуэли, жадно подхватывают политические партии.

– Прошу объяснить вашу мысль!

– Правительство жаждет смерти господина Сарранти. Оно хочет, чтобы он умер с позором, потому что позор падает на противников этого правительства и можно будет сказать, что все заговорщики – негодяи, раз они выбрали своим главой человека, который оказался вором и убийцей.

– Так вот почему королевский прокурор отклонил политическое обвинение! – догадался генерал.

– Именно поэтому господин Сарранти так настойчиво пытался взять его на себя.

– И что же?

– Правительство уступит лишь по представлении видимых, осязаемых, явных доказательств. Дело не только в том, чтобы сказать: «Господин Сарранти невиновен в преступлении, которое вменяется ему в вину», надобно сказать: «Вот кто виновен в преступлении, в котором вы обвиняете господина Сарранти».

– А у вас есть эти доказательства? – вскричал генерал. – Вы знаете имя настоящего преступника?

– Доказательств у меня нет, виновный мне неизвестен, – признался Сальватор, – однако…

– Однако?..

– Возможно, я напал на его след.

– Говорите же, говорите! И вы и впрямь будете достойны своего имени!

– Слушайте то, что я не говорил никому, но вам скажу, – подходя к генералу вплотную, произнес Сальватор.

– Говорите, говорите! – прошептал генерал, тоже подвигаясь к Сальватору.

– В доме, принадлежавшем господину Жерару, куда господин Сарранти поступил как наставник; в доме, откуда он бежал девятнадцатого или двадцатого августа тысяча восемьсот двадцатого года – а все дело, возможно, как раз и состоит в том, чтобы установить точную дату его отъезда, – в парке Вири, наконец, я нашел доказательство, что по крайней мере один ребенок был убит.

– Уверены ли вы, что это доказательство не усугубит и без того тяжелое положение нашего друга?

– Сударь! Когда ищешь истину – а мы пытаемся установить истину, не так ли, и если господин Сарранти окажется виновен, мы отвернемся от него, как это сделали все остальные, – любое доказательство имеет большое значение, даже если на первый взгляд кажется, что оно свидетельствует против того, чью невиновность мы хотим установить. Истина несет свет в себе самой; если мы найдем истину, все станет ясно.

– Пусть так… Однако как же вам удалось обнаружить это доказательство?

– Однажды ночью я шел по парку Вири со своим псом по делу, не имеющему касательства к тому, что занимает нас с вами, и нашел в зарослях у подножия дуба, в ямке, которую с остервенением раскопал мой пес, останки ребенка, которого закопали стоя.

– И вы полагаете, что это один из пропавших малышей?

– Это более чем вероятно.

– А другой, другой ребенок? Ведь в деле упоминалось о мальчике и девочке?

– Другого ребенка я, кажется, тоже отыскал.

– Тоже благодаря псу?

– Да.

– Ребенок жив?

– Жив: это девочка.

– Дальше?

– Основываясь на этих двух обстоятельствах, я делаю вывод: если бы я мог действовать свободно, я, возможно, полностью раскрыл бы преступление, что неизбежно навело бы меня на след преступника.

– Эх, если бы вы в самом деле нашли живую девочку! – вскричал генерал.

– Да, живую!

– Ей, вероятно, было лет шесть-семь, когда произошло преступление?

– Да, шесть лет.

– Стало быть, она могла бы вспомнить…

– Она ничего не забыла.

– В таком случае…

– Она помнит слишком хорошо.

– Не понимаю.

– Когда я попытался напомнить несчастной девочке о той ужасной катастрофе, у нее едва не помутился разум. В такие минуты с ней случаются нервные припадки, это может привести к тому, что она лишится рассудка. А чего будет стоить показание ребенка, которого обвинят в сумасшествии и, одним словом, действительно доведут до безумия? О, я все взвесил!