Пьер Берто по прозвищу Монтобанн не заставил себя упрашивать и звонким, словно труба, голосом завел сумасшедшую и вместе с тем грозную песню, ни слов, ни мотива которой мы, к сожалению, не знаем.

Для пущей правдивости прибавим, что, как бы восторженно ни принимал экипаж в целом, а Парижанин в частности, его необычайное пение, все испытывали такое нетерпение и так расшумелись, что капитану Пьеру Эрбелю пришлось призвать своих людей к тишине, чтобы виртуоз смог допеть восьмой куплет.

Как помнят читатели, Пьер Берто был любимцем капитана, и тот не хотел, чтобы его грубо перебивали.

Благодаря вмешательству капитана Пьер Берто допел не только восьмой, но и девятый, а за ним и десятый куплет.

На этом песня кончалась.

– Это все, капитан, – доложил певец.

– Точно все? – спросил Пьер Эрбель.

– Абсолютно все!

– Да ты не стесняйся: если есть еще куплеты – валяй, у нас есть время! – предложил капитан.

– Нет, это вся песня.

Капитан огляделся по сторонам.

– А где Парижанин? – громко спросил он. – Эй, Парижанин!

– Я здесь, капитан, на своем посту: сижу на перекладине брам-стеньги И действительно, как только песня кончилась, Парижанин с обезьяньей проворностью снова занял место, которое называл своим постом.

– На чем мы остановились перед обедом, Парижанин? – спросил капитан – Как я имел честь вам докладывать, капитан, бриг очень похож на военное судно, от него за милю разит goddam'oм 36 .

– Что ты еще видишь?

– Ничего. Он от нас на прежнем расстоянии. Но если бы у меня была подзорная труба…

Капитан вложил собственную трубу юнге в руки и, дав ему пинка для скорости, напутствовал такими словами:

– Отнеси-ка это Парижанину, Щелкунчик!

Тот бросился вверх по вантам.

Если Парижанин поднимался с проворностью обезьяны, то Щелкунчик, надо отдать ему должное, взлетел вверх, как белка. Он добрался до наблюдателя и передал ему требуемый инструмент.

– Вы мне позволите побыть рядом с вами, сударь? – спросил юнга.

– А разве капитан запретил? – поинтересовался Парижанин.

– Нет, – сказал мальчик.

– Что не запрещено, то разрешено: оставайся.

Мальчик сел на рее, как грум – на крупе позади наездника.

– Ну что, теперь лучше видно? – спросил капитан.

– Да, теперь будто смотрю на него сверху.

– У него один или два ряда зубов?

– Один, но до чего ж сильна челюсть, черт возьми!

– И сколько зубов?

– Дьявол! На десяток больше, чем у нас.

Как помнят читатели, у «Прекрасной Терезы» имелось на вооружении двадцать четыре пушки да еще две на корме, итого – двадцать шесть штук. Но те, что располагались на корме, капитан называл своим сюрпризом, учитывая, что они были вдвое большего калибра, чем остальные орудия.

И котда с брига, вооруженного двадцатичетырехфунтовыми орудиями, внимательно осматривали «Прекрасную Терезу»

с левого и с правого борта и видели, что у нее лишь восемнадцатифунтовые пушки, бриг доверчиво пускался за ней в погоню. «Прекрасная Тереза» уходила от преследования, и так как капитан был опытным артиллеристом, он подпускал неприятельский бриг на расстояние выстрела своих носовых пушек, а потом затевал так называемую игру в кегли.

Пьер Берто был отменным наводчиком, только ему поручалось наводить две тридцатишестифунтовые пушки. Пока он наводил одну, другую в это время заряжали, и капитан Эрбель находил особенное удовольствие, наблюдая за тем, как из ютовых орудий ядра беспрерывно летели одно за другим в паруса или борт вражеского судна в зависимости от его собственного приказания: «Выше, Пьер!» или «Давай-ка пониже!»

– Вы слышите? – спросил капитан матросов.

– Что, капитан?

– Что сказал Парижанин.

– А что он сказал?

– У англичанина на десять зубов больше, чем у нас.

– А два наших клыка, капитан? По-вашему, они ничего не стоят? – возразил Пьер Берто.

– Значит, вы полагаете, ребята, что нам нечего бояться?

– Нет, – подтвердил Пьер Берто. – Мы их прихлопнем вот так.

Он прищелкнул большим и средним пальцами.

– Давайте сначала узнаем, с кем имеем дело, – предложил капитан.

Он снова обратился к Парижанину.

– Эй, наверху! Ты знаешь все посудины этих еретиков, словно сам их крестил. Можешь мне сказать, что это за бриг?

Парижанин поднес трубу к глазам, осмотрел бриг со вниманием, свидетельствовавшим о том, как горячо ему хотелось оправдать доверие капитана, и, сложив наконец трубу, словно ему нечего больше высматривать, произнес:

– Капитан! Это «Калипсо».

– Браво! – сказал Пьер Эрбель. – Ну что ж, ребятки, пойдемте утешим ее после отъезда «Улисса».