– Дорогая моя, – отвечала я, – ваша философия ясна как день, и я ее принимаю целиком, потому что она мне по сердцу. Неужели вы в этом еще сомневаетесь? Чтобы доказать это, я готова пройти любое испытание. Если бы вы внимательно проанализировали мое поведение нынче вечером, я уверена, вы бы не упрекали меня с такой суровостью; я дошла до стадии, где человек любит злодейство ради самого злодейства; мне только недавно стало ясно, что преступление разжигает мои страсти, и там, где нет приправы в виде преступления, я не нахожу радости. Однако же мне нужен ваш совет. Дело в том, что никаких угрызений совести я больше не испытываю и говорю честно, что с ними покончено навсегда, как бы чудовищны ни были мои поступки, но мне стыдно признаться, что иногда я краснею, как стыдливая Ева, только что съевшая запретный плод. Наши оргии, наши безумства – все это дела, о которых мне бы не хотелось кричать на весь белый свет, не хотелось бы, чтобы о них знал еще кто-то, кроме моих близких друзей, и я не понимаю, почему я стыжусь их. Объясните, сделайте милость, почему из этих двух недостойных чувств – угрызения и стыда – я совершенно невосприимчива к первому, но не могу избавиться от второго? Я знаю, что между ними существует большое различие, но не понимаю, в чем оно состоит.

– Различие в том, – ответил Сен-Фон, – что стыд связан с оскорблением, которое наносит общественному мнению какой-нибудь определенный порок, а угрызение связано с болью, которую этот порок причиняет нашей собственной совести; таким образом, можно устыдиться поступка, который не вызывает угрызений, если этот поступок оскорбляет общепринятую мораль, не затрагивая ничьей совести; точно так же можно чувствовать в себе раскаяние, не испытывая при этом стыда, если совершенный поступок не нарушает обычаев данной страны, но тревожит совесть человека. Приведу пример: если тебе доведется гулять обнаженной в саду Тюильри, ты покраснеешь от стыда, но вряд ли будешь испытывать угрызения совести, а вот, скажем, полководец будет терзаться от того, что послал двадцать тысяч своих солдат на неминуемую смерть, однако стыда при этом чувствовать не будет. Тем не менее оба этих тягостных чувства в конечном счете можно устранить посредством привычки. Теперь ты принадлежишь к Братству Друзей Преступления, и я уверен, что постоянное участие в собраниях клуба постепенно избавит тебя от чувства стыда, взамен ты приобретешь такое ценное свойство, как цинизм, который поможет тебе преодолеть твою нынешнюю слабость; а чтобы ускорить процесс лечения, я советую тебе как можно чаще демонстрировать свое дурное поведение, иными словами, чаще показываться нагишом на публике и носить самые вызывающие туалеты, вот тогда ты вообще отвыкнешь краснеть. Эти меры следует сочетать с твердыми принципами, и скоро все твои треволнения и тягостные мысли останутся в прошлом, потому что у тебя появится совершенно иной взгляд на вещи, и поступки, которых ты стыдилась прежде, будут доставлять тебе только удовольствие.

Затем мы перешли к житейским вопросам, и Сен-Фон сообщил мне, что в самом скором времени состоится свадьба его дочери Александрины с его другом Нуарсеем и что он договорился с будущим зятем отправить юную даму на все лето ко мне, чтобы та пожила в моем доме и получше узнала вкусы человека, с которым ей предстоит связать свою судьбу.

– Мы с Нуарсеем хотим, – добавил министр, – чтобы ты вылепила ее душу по своему образу и подобию. Ты должна терпеливо воспитывать юную девицу, питать ее мудрыми советами и добрыми примерами. Я не знаю, как долго будет продолжаться ее брак с моим другом после твоего воспитания, но знаю наверняка, что она ему не понравится, если окажется неловкой или, что еще хуже, целомудренной. Поэтому сделай все возможное, Жюльетта, и ты окажешь нам неоценимую услугу, о которой мы никогда не забудем.

– Сударь, – обратилась я к нему, – ведь вы понимаете, что подобные уроки даются только в постели.

– Разумеется, дорогая, разумеется, – кивнул Сен-Фон. – Я это и имею в виду.

– В этом нет никаких сомнений, – откликнулся Нуарсей.

– Это вполне естественно, – добавила Клервиль. – Как же воспитывать девочку, если не спать с ней?

– Я бы даже сказал, – продолжал Нуарсей, – что наша милая Жюльетта может развлекаться с моей женой и после свадьбы, в любое время, когда пожелает.

Потом Сен-Фон заговорил о своем жестоком плане опустошения Франции.

– В настоящее время, – говорил он, – появились тревожные признаки надвигающейся революции, и особенно беспокоит нас неконтролируемый рост населения, в чем, на мой взгляд, заключается причина всех бед. Чем больше людей в стране, тем большую опасность они собой представляют; пробуждение умов, распространение критического образа мыслей – вот к чему ведет прогресс. С угнетением мирятся только невежественные граждане, следовательно, – повысил голос министр, – прежде всего мы намерены покончить со всеми школами грамматики [98] , с этими рассадниками вольнодумства, которые порождают устрашающее количество поэтов, художников и мыслителей, вместо того, чтобы готовить «рабочих мулов» или воров-карманников, в которых мы нуждаемся. А что нам делать с такой толпой талантливых бездельников и дармоедов. Мой девиз заключается в следующем: меньше мудрости и больше бережливости в стране. Франция давно требует капитальной чистки и перестройки, и это надо начинать с самых низов. Исходя из этих задач, мы собираемся решительно и без всякой жалости расправиться с нищими, которые просят подаяние, ибо именно эта среда порождает девять десятых возмутителей спокойствия и порядка. Мы сократим число благотворительных заведений до минимума, то же самое относится к домам призрения, чтобы не осталось мест, где выращивают наглецов и бунтарей. Мы предполагаем заковать наш народ в цепи, которые будут в тысячу раз тяжелее, чем, скажем, в Азии, и с этой целью готовы употребить самые разные и самые кардинальные меры.

– Сколько же пройдет времени, прежде чем эти меры принесут результаты, – заметила Клервиль. – Если вам нужен быстрый эффект, я бы порекомендовала более действенные: война, голод, эпидемии…

– Кстати, насчет войны, – оживился Сен-Фон, – мы также имеем ее в виду и не сбрасываем со счетов. Что же касается эпидемии, этого лучше избегать, потому что мы также можем сделаться первыми ее жертвами. А вот голод – это отличная мера, и мы думаем над полной монополизацией торговли зерном: во-первых, это принесет нам большую выгоду, во-вторых, в самом близком времени обречет население на настоящее людоедство. Только сегодня совет министров принял решение на этот счет, и я надеюсь, это принесет быстрый, верный и благотворный результат.

Одобряя принципы, которые так ясно изложил Макиавелли, – продолжал министр, – я глубоко убежден, что отдельные личности не имеют никакой ценности для государственного мужа: люди должны быть простыми механизмами, должны трудиться в поте лица на благо правительства и беспрекословно ему подчиняться, а оно не обязано заботиться о их благосостоянии. Правительство, проявляющее заботу о своих подданных, обнаруживает свою слабость, сила любого правительства заключается в том, оно считает себя всем, а народ – ничем. Не имеет никакого значения – больше или меньше рабов будет в государстве, главное, чтобы народ находился в ярме и чтобы правление было деспотичным.

Рим зашатался в те времена, когда римские граждане взяли власть в свои руки, а когда к власти пришли тираны, он стал покорителем мира; вся власть должна быть сосредоточена в суверене – только так надо подходить к этому вопросу. Поскольку власть становится лишь моральным фактором или фикцией, пока физической силой обладает народ, правительство может обеспечить свои функции только непрерывными деспотическими действиями, а до тех пор оно существует только как голая идея. Если мы хотим подчинить себе других, мы должны шаг за шагом, постепенно, приучить их к тому, чтобы они видели в нас то, чего на самом деле нет, в противном случае, они будут видеть нас такими, какие мы есть, и в этом будет заключаться наше неизбежное поражение.