Я посмотрел на Руми, неподвижно стоящего в центре танца, единственного в черном среди белых одежд учеников, автора поэтического переложения уже набившей мне оскомину притчи о слоне в темноте.

Вдруг он сбросил хирку, раскинул руки и присоединился к танцу.

Протяжные гимны сменили короткие песни на персидском, греческом, тюркском.

Разрушил дом и выскользнул из стен,

Чтоб получить Вселенную взамен,

В моей груди, внутри меня, живет

Вся глубина и весь небесный свод.

[116]

Стало теплее. Сначала я снял шарф, потом пальто.

Я увлекся. Хотелось слушать еще и еще.

В стихах появились эротические образы. Это меня не удивило. Характерно для мистики, тем более мусульманской. Когда я читаю у Хайяма: «Запутан мой, извилист путь, как волосы твои», я понимаю, что волосы возлюбленной — символ завесы, скрывающей от человека Бога, а извилистый путь — дорога к нему.

Но здесь Хайям не в большом почете. Руми считается гораздо круче. И с эротикой обычно куда откровеннее. Что там католические святые с их видениями, в которых они сосут молоко из груди Мадонны! А как вам Аллах, являющийся в виде прекрасного безбородого юноши?

Дервиши кружились с бешеной скоростью. Я уже не видел людей. Сплошной вихрь белых одежд.

Эта земля не прах, она — сосуд, полный крови, крови влюбленных…

[117]

Вдруг один из дервишей упал как подкошенный. Его вынесли за пределы круга, положили на землю и как ни в чем не бывало продолжили танец. Потом я узнал, что это был сын Руми — Султан Велед.

Убейте меня, о мои верные друзья,

Ибо в том, чтобы быть убитым, — моя жизнь…

[118]

Упал еще один дервиш. Его имя я тоже узнал впоследствии: Хусамуддин, любимый ученик.

Танец возобновился. Стало совсем жарко. Я вытер пот тыльной стороной кисти, плюнул на приличия и стянул свитер. Над минаретом взошел тонкий серп луны.

Сделай гору из черепов, сделай океан из нашей крови…

[119]

И тогда упал Руми.

Танец сразу прекратился. Дервиши пали на колени и стали читать суры Корана.

Хвала Аллаху, господу миров

милостивому, милосердному,

царю в день суда!

Тебе мы поклоняемся и Тебя просим помочь!

Веди нас по дороге прямой…

Послышался отдаленный гул. Над нами, очень низко, закрывая звезды и лунный серп, летела Дварака.

Очень быстро!

Падала!

Я не увидел, чем кончилось падение. Летающий остров скрылся из виду.

Дервиши поднялись на ноги. Кроме тех, кто упал во время танца — они так и лежали на земле, Наконец дервиши вспомнили о своих товарищах. Склонились над ними, опустились рядом, кто-то пошел к кельям — я решил, что за помощью.

Я подошел к остальным.

— Что с ними случилось?

— Они мертвы.

Когда я вышел из текке, меня обжег холод январской ночи.

Похороны Руми вместе с его учеником и сыном состоялись на следующий день при большом стечении народа.

В тот день, когда умру, вы не заламывайте руки.

Не плачьте, не твердите о разлуке!

То не разлуки, а свиданья день.

Светило закатилось, но взойдет.

Зерно упало в землю — прорастет! [120]

— пели дервиши.

К полудню я был на Двараке и рассказывал Эммануилу о том, что случилось в текке.

— Не тебе со мной тягаться, Мевляна Руми, — усмехался Господь. — Не многого ты добился своей смертью. Твоя жертва бесплодна.

Дварака была цела, правда, приземлилась на плато в окрестностях Коньи.

— Мы поднимемся после похорон, — сказал он. — Нечего нам здесь больше делать.

Перед нами было три пути: на северо-запад, в Ромейскую республику, на юг — в Иерусалим и на юго-юго-восток — в Аравийское королевство. Последний был самым сомнительным. В Аравийском королевстве у власти была так называемая Саудийская династия, поддерживаемая сектой единобожников Мувахиддун.

Я плохо понимал, откуда взялась в исламе, где и так главный постулат единобожие, а худший грех — ширк, многобожие, — такая секта. Однако же взялась. И напоминала по идеологии уже известный нам Муридан. Впрочем, разбогатев и откормившись на нефти, местные традиционалисты несколько подобрели, но все равно, по крайней мере на словах, Эммануила признавать не желали.

А еще было пророчество, что Даджжал не сможет проникнуть в Мекку, не пустят его горы. Я бы посоветовал Господу не проверять, если бы решился давать ему советы.