Но праздновала в душе победу своей красоты над хамоватой распущенностью избалованного наглеца. Сама-то она его приметила давно.

Теперь она не боялась себе признаться в том, что невзлюбила его сразу же, как только он перешагнул дверь их класса, только потому, что почувствовала, что эта жертва ей не по зубам.

Проигрывать она не хотела. А потому сразу перешла к легкой неприязни. Хотя это никоим образом не помешало им оказаться в одной компании. А иначе и быть не могло. Акентьев резко выделялся среди парней. А Альбина среди всех старшеклассниц в школе.

Ей казалось, что теперь справедливость восторжествовала.

О Невском она вспоминала редко. Его вытеснил Акентьев. Только отношения с ним были абсолютно противоположны во всем, как бы вывернуты наизнанку. Верховодила теперь не она.

Хоть пыталась скрыть это всеми силами. Зато ей нравилось, когда в школе на них смотрели. Вот только для этого ей иногда приходилось самой искать повод для того, чтобы подойти. А иногда, на какие-то мгновения, ей казалось, что это он с ней скучает и просто терпит ее присутствие. И тогда что-то внутри подсказывало, что победу праздновать преждевременно. И она начинала скрупулезно обдумывать нюансы своей стратегии. В шахматы бабушка научила ее играть не зря.

Женька перебирал в уме тысячи вариантов примирения и частичной реабилитации в ее глазах. Но все было не то. Она уходила от него все дальше. И возвратить то прекрасное время, когда им было просто и легко вместе, не представлялось возможным. Иногда он тешил себя долгосрочными перспективами, яркими картинами своих подвигов во имя любви: он отслужит в армии, потом выучится и станет военным врачом, у него будет отпадно красивая форма и погоны со змеей над чашей. Он будет всесилен и могущественен. И она, конечно, поймет, как ошибалась.

И этот момент, когда она поймет, он просматривал в своем воображении по сотне раз.

В своих мечтах иногда он оставался глух к ее стенаниям. А иногда пригревал ее на своей украшенной орденами груди.

Спасала его в эти мучительные дни только необходимость работать, учить и вникать в предмет. Экзамены надвигались, как асфальтовый каток. И никто их для Женьки по состоянию безответной любви не отменял.

На последних неделях мая уроки просто слились в один тотальный опрос и письменные контрольные. Это помогало забывать о предмете сердечных страданий. Но очень ненадолго. Потому что стоило оторвать глаза от тетрадки, как они тут же натыкались на ее склоненную голову.

Он чувствовал, как в эти минуты стучит в голове счетчик, отсчитывая последние часы ее досягаемости. Сейчас все зависело от него самого.

Потому что Альбина — вот она. Только действуй!

Он остро помнил, с каким искренним восхищением смотрела она на него, когда узнала, что он пошел работать в больницу. И, как волшебное заклинание, он повторял себе — поступок!

Поступок!

Не имеет смысла объяснять, оправдываться.

Слова не имеют значения. Засчитываются только дела. Нужно совершить какой-то поступок.

Что может опять вызвать в ее глазах такой настоящий свет? Чего она в тайне от него ждет?

Ведь не может же такого быть, чтобы она о нем просто забыла, вычеркнула его из памяти. За что? Так не бывает. Просто она обиделась и ждет от него каких-то правильных, с ее точки зрения, действий. Как знать? Если бы он узнал, он сделал бы все, чтобы заслужить ее внимание.

Но мысли, которые приходили ему в голову, были одна нелепее другой. Все какие-то отчаянно-истеричные. Он сам себе не понравился и покачал головой. Он вообще в последнее время перестал себе нравиться. И не потому, что стал хуже или начал предъявлять к себе какие-то повышенные требования. Нет, просто он видел себя ее глазами, каким-то изначально недобрым взглядом. И чем больше погружался в самокопание, тем больше разочаровывался. Да, она права. Да почему она должна обо мне думать?

Я — ничтожество. Ей со стороны виднее.

— «Пушкин. Лирика». Кто пойдет отвечать?

Тамара Васильевна окинула класс жаждущим жертвы взглядом. Все опустили головы. Отвечать идти никому не хотелось. Так уж у них повелось — когда кто-то читал перед классом стихи, на задних партах непременно кто-нибудь начинал тихонько ржать. И говорить при этом:

«Я вас любил так искренно, так нежно, как дай вам Бог любимой быть другим», никто не желал. У них теперь каждый урок этой последней недели превратился в репетицию экзамена.

— Можно я?

Все удивленно посмотрели на Невского. Никто никогда не видел, чтобы он поднимал руку и рвался к доске.

— Ну, иди… — Тамара Васильевна была даже как-то приятно удивлена. Видимо, записала это на счет своего педагогического таланта. Расшевелила даже тех, кто всегда отсиживается.

Он вышел к доске. Длинный, так и не соизволивший подстричь свои падающие на глаза светлые волосы. Он сцепил руки за спиной, как плененный, и, повернув голову в сторону окна, глядя на дом напротив, стал довольно уверенно, но без всякого выражения проговаривать общую часть билета. Когда же дело дошло до самой лирики он сказал: