— Псковичей да новгородцев ижорцы бы приютили, и то было бы славно, — вздохнул Гаврила. — Доверь мне, Ярославич, самому с Пелгусием поговорить.

— Ты же вроде на Псковщину уезжать собрался?

— С этим погодить придётся. От усадьбы — одни головешки, отстроиться сперва надо.

Князь вдруг встал и молча вышел. А Полочанин сказал виновато:

— Ты уж прости меня, Гаврила Олексич. С языка сорвалось.

— Я так и понял.

И оба улыбнулись друг другу, как в былые времена. Вошёл Александр. Протянул Олексичу кожаный мешочек:

— На усадьбу тебе. Прости, что больше не могу.

— Что ты, Ярославич…

— Бери, бери, пока не передумал. Мы с тобой не один кусок хлеба пополам ломали, чего уж там…

Измотанный кашлем и болями Гаврила вскоре ушёл спать, а князь и Яков продолжали неторопливо беседовать, прихлёбывая медовый перевар. А потом Полочанин спросил неожиданно и без всякого повода:

— На Запад совсем не оглядываешься, князь Александр?

— Под ноги смотрю, как бы на ровном месте не споткнуться, — хмуро сказал Невский. — А что там нового?

— Зашевелились ливонцы. Из Европы подкрепления чуть ли не ежедневно идут, лагерь в Куршской земле организовали. И всех новых там битые тобою на льду рыцари нашему способу боя обучают. Кольчуги наши рубить учат, мечи переламывать, от мужицких багров спасаться. Так что лет через пять готовься к новому свиданию.

— Большой лагерь?

— Большой. А будет ещё больше: рыцари-то со всей Европы идут.

Невский вскочил, заметался по малой трапезной, печатая кованые шаги. Остановился перед Яковом столь внезапно, что Полочанин невольно встал.

— Поедешь к Миндовгу и скажешь… Нет, спросишь, с кем он намеревается пить литовское пиво. Если ответит сразу, отдашь ему моё послание. Я утром напишу. И быстро поедешь, Яков, быстро!… Чем быстрее, тем скорее беду предотвратим. Или горько о той встрече пожалеем, которую ты мне когда-то устроил…

Прежде чем разбираться в целях, стремлениях и действиях великого литовского князя Миндовга, надо понять условия, в которых он вынужден был осуществлять свои намерения. Точнее, свои мечты о свободном, едином и сильном княжестве Литовском, над которым висели не только тевтонские, но и русские мечи.

Литву населяли два родственных литовских племени: аукштайты на востоке и жемайты («жмудь» древнерусских летописей) на западе. Именно им, же-майтам, выпало на долю отражать первые попытки тевтонской агрессии, что во многом и определило их суровый и недоверчивый характер. Отступив в непроходимые болота и труднодоступные для рыцарей дремучие леса, они не только сохранили независимость, но и весьма успешно отражали немецкое нашествие. Князю аукштайтов Миндовгу удалось объединить два родственных народа, что и сделало его великим князем. Однако за согласие надо было платить, и Миндовг не предпринимал никаких серьёзных шагов, не заручившись поддержкой жемайтов.

— Привет тебе, посол князя Александра Невского.

— Поклон тебе, великий князь Литовский. Миндовг встретил Якова Полочанина у входа, проводил к резному столу, усадил на резную скамью.

— Как чувствует себя князь Александр?

— Здоров. Велел спросить тебя, когда же ты угостишь его кружкой доброго литовского пива?

Миндовг улыбнулся:

— Тевтоны Клайпеду заняли, последний замок жемайтов на побережье. Злы мои родственники, аж зубами скрежещут.

— Не понял, великий князь. Ты уж прости.

— Я в пятнадцать лет без отца остался, и добрый наставник мой совет дал поискать жену в землях же-майтов: их князь в битве пал, оставив малолетнюю дочь. Я поехал к ним с дружбой, строго исполнил все обычаи, заколол чёрного козла на святой горе Рамби-нас во славу бога Перкунаса и его жены Лаймы и попросил у старейшин руку княжеской дочери. И получил не только красавицу, жену, но и великое литовское княжение. А ровно через год мои объединённые силы наголову разгромили тевтонов у Шяуляя, после чего остаткам Тевтонского ордена ничего не оставалось делать, как объединиться с орденом ливонцев.

— Ты в шестнадцать лет разгромил рыцарей? — удивлённо спросил Яков.

— Повезло, — усмехнулся Миндовг. — С той битвы жемайты окончательно уверовали в меня, но я ждал повода, чтобы в битву их вела ярость, а не только моё повеление. Жемайты сдержанны и медлительны, но в ярости своей идут до конца.

— Рыцари создали учебный лагерь…

— …у озера Дурбе, — подхватил Миндовг. — Лагерь обнесён крепким тыном, имеет трое ворот: на запад, север и восток. У каждых ворот — ночная стража из четырех кнехтов. Мои разведчики давно следят за этим рыцарским гнездом.