Дверь снова открылась на пару сантиметров, и в узкой полоске света стояла Алма. Что он мог сказать?

— Алма, это Джек Твист, Джек, моя жена Алма.

Его грудь поднималась и опускалась. Он мог чувствовать запах Джека — ужасно знакомый аромат сигарет, мускусного пота и легкой свежести, как запах травы, и все это в смеси со стремительным холодом горы.

— Алма, — сказал он, — мы с Джеком не видели друг друга четыре года. — Как будто это могло служить оправданием. К его радости, свет на лестнице был тусклым, но он не отвернулся от нее.

— Не сомневаюсь, — тихо сказала Алма. Она видела то, что видела. В комнате за ее спиной молния, будто колышущаяся белая простыня, осветила окно, и заплакал младенец.

— Ты завел ребенка? — спросил Джек. Его дрожащая рука задела руку Энниса, и между ними будто пролетела искра.

— Двух девочек, — ответил Эннис. — Алма-младшая и Франсина. Люблю их до чертиков. — У Алмы дернулись губы.

— А у меня мальчик, — сказал Джек. — Восемь месяцев. Ты знаешь, в Чилдрессе я женился на маленькой красотке из старого Техаса, ее зовут Люрин. — По дрожанию половицы, на которой они оба стояли, Эннис мог чувствовать, как сильно трясется Джек.

— Алма, — сказал он. — Мы с Джеком выйдем и напьемся. Вечером, наверное, не вернусь, мы будем пить и говорить.

— Не сомневаюсь, — сказала Алма, вытаскивая долларовую купюру из своего кармана. Эннис подумал, что она собирается попросить его купить ей пачку сигарет, чтобы он пришел пораньше.

— Рад был повидаться, — сказал Джек, дрожа, как загнанная лошадь.

— Эннис... — сказала Алма несчастным голосом, но он уже спускался по лестнице и крикнул ей вслед:

— Алма, ты хотела папиросы, они в кармане моей синей рубашки в спальне.

Они уехали на грузовике Джека, купили бутылку виски и через двадцать минут уже раскачивали кровать в мотеле «Сиеста». Несколько пригоршней града ударились в окно, потом пошел дождь, и подул порывистый ветер, всю ночь хлопавший незакрытой дверью в соседней комнате.

В комнате воняло спермой, дымом, потом и виски, старым ковром и кислым сеном, кожой седла, дерьмом и дешевым мылом. Эннис раскинулся на кровати, выдохшийся и мокрый, дышал глубоко и немного опух, Джек с силой выпускал клубы сигаретного дыма, как кит выпускает фонтаны воды, и Джек сказал:

— Господи, прошло все это время, а скакать на твоей спине так чертовски хорошо. Нам надо поговорить об этом. Богом клянусь, я не знал, что пойду на это снова — да, я пошел. Потому я здесь. Провалиться мне пропадом, я знал это. Всю дорогу — на красный свет, не мог дождаться, когда приеду сюда.

— Я не знал, где тебя черти носили, — сказал Эннис. — Четыре года. Я уже думать бросил о тебе. Я решил, ты злишься из-за того синяка.

— Друг, — сказал Джек, — я был на родео в Техасе. Там встретил Люрин. Посмотри на тот стул. — на спинке грязного оранжевого стула он увидел блестящую пряжку.

— Скачки на быках?

— Да. В тот год я сделал три проклятые тысячи долларов. Голодный, как черт. Таскал все, кроме зубной щетки, у других парней. Мотался по всему Техасу. По полдня лежал под этим затраханным грузовиком, чинил его. Все равно, я никогда не думал, что проиграю. Люрин? Здесь дело в деньгах. У нее богатый старик. Продает комбайны и трактора. Конечно, он не дает ей денег, и ненавидит мои затраханные кишки, так что сейчас мне трудно, но когда-нибудь...

— Что же, ты идешь, куда и хотел. Тебя не забрали в армию? — Звук грозы уходил от них на восток, разбрасывая красные гирлянды огней.

— Я им был не нужен. У меня несколько раздробленных позвонков. И кость руки сломана вот здесь. Ты знаешь, как скачки на быках ломают тебе бедра? — понемногу каждый раз, когда ты ездишь. Даже если ты хорошо завяжешь чертову ногу, она все равно чуть-чуть ломается. А потом болит, сука. У меня ноги переломаны. В трех местах. Упал с быка, и это был большой бык, у него куча телят, он сбросил меня через три круга, и погнался за мной, и он, конечно, был быстрее. Мне еще повезло. Моему другу бычий рог померил уровень масла, и это все, что о нем написали. И пара других вещей, чертовы сломанные ребра, порванные связки, боль жуткая.

— Видишь, сейчас все не так, как было у моего бати, — продолжал он. — Парни с деньгами идут в колледж, тренируются в спортзале. Сейчас нужно быть при деньгах, чтобы заниматься родео. Старик Люрин не дал бы мне и пятака, если бы я бросил, так что у меня был только один выход. И сейчас я знаю об игре достаточно, чтобы понять, что я никогда бы не стал чемпионом. Есть и другие причины. Я ухожу, пока еще могу ходить.

Эннис притянул руку Джека к своему рту, затянулся от его сигареты, выдохнул.