XLIX. Но Алусиан предупредил злой замысел Долиана, неожиданно схватил его и отрубил ему нос и выколол глаза [40] (то и другое кухонным ножом), и все скифское племя вновь подпало под единую власть. После этого Алусиан не сразу подался к императору, но собрал войско, двинулся в поход, напал, потерпел поражение, спасся бегством и только тогда, поняв, что не так-то легко бороться с ромейским царем, и вспомнив о дорогих ему людях, тайно дал знать императору, что если сподобится царского благоволения и прочих милостей, то отдаст в его руки себя и все свое достояние. Император принял это предложение и вновь, согласно его желанию, вступил в тайные переговоры с болгарином. В конце концов Алусиан приблизился к нашему войску вторично, якобы для сражения, но неожиданно оставил свой строй и перешел к императору [41] . Самодержец удостоил его высшей чести [42] и отправил в Византий, а уже раздираемый враждой и еще не нашедший себе нового вождя народ обратил в бегство, победил и вновь надел на него ярмо, от которого тот только что избавился [43] ; после этого Михаил в блеске и величии вернулся во дворец, ведя с собой многих пленных, в том числе людей весьма у них знатных и самого их мнимого князя с отрезанным носом и без глаз.

L. И вот он торжественно въезжает в столицу, а весь народ высыпает ему навстречу. Видел тогда его и я: он трясся на коне, как покойник на катафалке, а его пальцы, державшие поводья, были, как у гиганта, – каждый толщиной и величиной с руку (до такой степени воспалилось его нутро), лицом же он и вовсе не походил на себя прежнего. Таким образом прибыл он во главе триумфальной процессии во дворец, а пленных заставил пройти через театр и показал ромеям, что воля может поднять и мертвых, а рвение к прекрасным делам – одолеть телесную немощь.

LI. Но не смог он ни до конца победить природу, ни осилить болезнь: постепенно и незаметно подкравшись, она уже начала распускать узы его тела. Приближенные самодержца до поры до времени пытались скрыть его недуг и совещались между собой, как избежать бунта в государстве, но когда о царской болезни заговорили повсюду и слух о ней распространился по всему городу, эти мысли перестали их волновать и думали они уже лишь о том, как бы не упустить из своих рук государственной власти. О них хватит.

LII. Прежде чем переселиться из этого мира, самодержец ищет духовного переселения, расстается с царской властью, с которой все равно вскоре должен был распрощаться, освобождается от всех земных пут и обращается к богу; а чтобы ему не мешали совершать это переселение и исповедоваться богу, он покидает дворец и переходит, вернее – его переносят носильщики, в монастырь, который сам основал [44] . Оказавшись уже в стенах обители, он простирается на полу храма и молит бога, чтобы тот позволил ему предстать перед ним и принял его после кончины как чистую и угодную ему жертву. Вымолив таким образом милость и благосклонность божества, он отдал себя в руки жрецов и восприемников его добровольно принесенной и благосклонно принятой жертвы. А те, став от него по обе стороны, пропели всевышнему молитвы, предваряющие жертву, совлекли с Михаила царские пурпурные одеяния и надели священный плащ Христа, сняли покров с его головы и возложили венец спасителя, а затем, осенив крестом его грудь и спину и опоясав его мужеством против духов зла, удалились. И случилось это все по его воле и желанию.

LIII. Переселившись из этой жизни в лучшую, он радовался и ликовал, и легко и быстро вступил на стезю духа. Что же до его домашних, то всех их, а особенно старшего брата, окутало облако печали, и они не могли сдерживать слез состраданья. Да и императрица не совладала с горем и, узнав от кого-то о случившемся, решилась покинуть женскую половину и, пересилив свою природу, пешком отправилась к мужу. А он, то ли стыдясь всего доставленного ей зла, то ли памятуя о боге, а о жене забыв, даже не пустил ее к себе.

LIV. Она вернулась во дворец, а он, когда призвало его время Молитвы и надо было идти к обычным песнопениям, тихо поднялся с ложа и хотел обуться, но кожаных монашеских сандалий ему не приготовили, а дали те, что остались от прежнего лицедейства; он огорчился такой оплошностью и босой отправился в храм, поддерживаемый с обеих сторон, задыхаясь и уже испуская дух. Таким же образом он и возвратился, снова опустился на ложе, недолгое время пролежал в молчании, так как голос у него уже пропал и дыхание было затруднено, и отдал богу душу. Во время своего царствования он многое замыслил и многое совершил и лишь в редких случаях терпел неудачи; исследуя и сопоставляя его деяния, я нахожу, что успехов у него было больше, чем промахов и, как мне кажется, этот муж не ошибся в надеждах на лучшую долю и сподобился высшей участи.

LV. И вот он окончил жизнь в великом подвиге после семи лет царствования, и в тот же день, в который сподобился переселения в лучшую жизнь, подошел и к естественному своему пределу, и не было при этом ни торжественного выноса, ни пышных похорон; а покоится он в том самом храме по левую руку от входа, перед алтарем [45] .

I. Михаилу наследовал его племянник, о котором много говорилось выше [1] . Произошло же это таким образом. Братья самодержца предвидели близкую его кончину и понимали, что надежды на выздоровление больше нет. Не желая упустить из своих рук государственные дела и уступить царскую власть другому роду, они еще до того, как император расстался с жизнью, послали племяннику якобы исходящий от царя приказ, предписывающий ему прибыть во дворец; и вот в тот самый момент, когда, как я рассказывал, самодержец покидал дворец, уходя, чтобы умереть, вместо него входил туда его племянник.

II. Из трех братьев самодержца, лишь Орфанотроф Иоанн, которому принадлежала тогда вся власть и который больше других любил брата, не покинул его сразу после смерти, но провел с ним три дня, как с живым; оба же остальных последовали за своим племянником-кесарем во дворец, чтобы охранять и обхаживать его и одновременно заручиться еще большим его расположением; однако без старшего и самого из них разумного они были не в состоянии придумать ничего путного ни для царской власти, ни для государственных дел и только и делали, что находились около племянника и выказывали ему свою родственную преданность; что же до Иоанна, то он, вволю наплакавшись, а скорее – начав беспокоиться, как бы дальнейшее промедление с коронацией не развеяло все их надежды, вернулся во дворец.