XXXVII. Этот царь, как кажется, прожил дольше всех других самодержцев. С рождения и до двадцатилетнего возраста он царствовал совместно с отцом – Никифором Фокой, а затем с Иоанном Цимисхием и у всех них находился в подчинении, потом в течение пятидесяти двух лет он был самодержцем. Умер же Василий на семьдесят втором году жизни [35] .

I. После смерти Василия власть взял в свои руки его брат Константин. Все уступили ему владычество, поскольку умирающий император, призвав Константина во дворец, сам вручил ему бразды правления. Во главе государства он встал на семидесятом году жизни и как человек нрава мягкого, с душой, падкой до всяческих удовольствий, найдя казну полной денег, дал волю своим наклонностям и предался наслаждениям.

II. Сочинение, ему посвященное [1] , так рисует этого мужа. Он был беспечного нрава и не слишком властолюбив, при сильном теле был труслив душой. Уже старик, не способный вести войну, он раздражался от любого дурного известия, и когда наши соседи-варвары поднялись против нас [2] , успокаивал их титулами и дарами, с восставшими же подданными расправлялся беспощадно и если видел в ком бунтовщика и мятежника, наказывал без следствия и принуждал к повиновению не милостью, а жестокими и разнообразными пытками. Человек вспыльчивый, он легко поддавался гневу, верил любым наговорам, особенно если подозревал, что кто-то покушается на царскую власть, и карал за это сурово: злоумышленников он не подвергал опале, не изгонял и не заключал под стражу, а немедленно выжигал им глаза железом. Такое наказание он определял всем за проступки тяжелые и легкие, независимо от того, действительно человек виновен или только дал пищу для слухов, – ведь царь не заботился, чтобы наказание соответствовало прегрешению, а хотел лишь избавить себя от беспокойства, Кара эта казалась ему самой легкой, и он предпочитал ее другим, так как она делала подвергшихся наказанию беспомощными существами. Он применял ее без разбору к людям большим и малым, а порой расправлялся и с церковнослужителями, не жалея даже епископов, ибо, поддавшись внезапной ярости, становился неумолим и глух к любым увещеваниям [3] . При такой вспыльчивости Константин, однако, не был лишен и сострадательности, не любил зрелища чужих несчастий и был добр к искавшим его сочувствия. Да и гнев его длился не долго, как у его брата Василия, а быстро проходил, и он горестно раскаивался в содеянном. При этом, если кто-нибудь вовремя гасил его ярость, он воздерживался от наказаний и благодарил остановивших его. Когда же препятствий не оказывалось, гнев увлекал его ко злу, но при первых же извинениях Константин начинал терзаться, горячо обнимал пострадавшего, проливал слезы и оправдывался в жалостных речах.

III. Благодетельствовать подданных он умел лучше любого другого императора, однако в милостях не соблюдал справедливого равенства и близким своим оказывал благодеяния без всяких границ, раздавал им золото, как песок, а в отношении людей от него далеких проявлял эту добродетель в меньшей степени. Окружение же его составляли большей частью те, кого он еще в детстве велел лишить детородных членов и взял к себе в качестве доверенных и домашних слуг. Эти люди не принадлежали к благородному и свободному сословию, но были чужеземцами и варварами. Получившие от Константина образование и воспитанные им по его образу и подобию, они были удостоены наибольшего почета и уважения. Позорная участь этих людей искупалась их нравом: они были великодушны, не жадны до денег, щедры и обладали другими прекрасными и благородными свойствами [4] .

IV. Этот император еще в юные годы, когда самодержцем стал его брат Василий, женился на женщине из благородного и почтенного рода, по имени Елена, дочери небезызвестного Алипия, в то время человека весьма значительного. Жена, прекрасная лицом и добрая душой, умерла, родив императору трех дочерей [5] . Она рассталась с жизнью, прожив отмеренные ей годы, а дочери, оставаясь во дворце, получали царское воспитание и образование. Император Василий к ним был весьма расположен и очень их любил, но большой заботы не проявлял и, сохраняя императорскую власть для брата, ему и поручил печься о дочерях.

V. Старшая из них не была похожа на свою родню, обладала ровным характером и не блистала красотой, ибо еще в детстве была обезображена заразной болезнью. Средняя, которую в ее пожилые годы мне довелось видеть самому, имела нрав царственный, наружность великолепную, характер величественный и полный достоинства – я расскажу о ней подробно в своем месте, ибо сейчас я только кратко упоминаю о сестрах. Третья ростом была высока, речью отличалась сжатой и гладкой, но красотой уступала сестре. Император, их дядя Василий, умер, так и не проявив о них истинно царской заботы, да и отец, придя к императорской власти, не принял никакого разумного решения, если не считать того, как он уже перед смертью распорядился в отношении средней, самой из них царственной, – но об этом расскажу позже. Эта сестра, как и младшая, согласна была с волей дяди и отца и ни о чем большем не помышляла; старшая же, по имени Евдокия, или не желая властвовать, или стремясь к высшей участи, попросила отца посвятить ее богу. Тот немедля согласился и отдал всевышнему свое дитя как дар и приношение сердца. В отношении же других помыслы его оставались тайной. Но об этом пока ни слова.

VI. Расскажем, однако, о самодержце, ничего не прибавляя и ничего не отнимая от действительности. Приняв на себя всю полноту власти, он, неспособный истощать себя заботами, поручил дела людям ученым, а на себя взял только прием послов и некоторые другие обязанности полегче, при этом восседал с царственным видом и, пускаясь в словопрения, поражал всех слушателей доводами и доказательствами. С науками он был не очень знаком и лишь слегка, по-ученически причастен к эллинской образованности. Но, человек по природе способный и приятный, владея бойким и изящным слогом, он прекрасными речами помогал появляться на свет мыслям, рожденным в его душе. Несомненно, и некоторые из императорских посланий он диктовал сам (это составляло предмет его гордости), и самая проворная рука не поспевала за его речью, а ведь у него не было недостатка в искусных и быстрых писцах, какие встречаются не часто; цепенея от скорости речи, – они записывали поток его мыслей и слов специальными значками [6] .

VII. При огромном, почти в девять стоп, росте, он был еще и очень силен, обладал здоровым желудком и от природы приспособлен к поглощению пищи. Искусный кулинар, он добавлял к блюдам приправы для цвета и запаха и возбуждал свою природу к чревоугодию. Раб желудка и любовных желаний, он подвергся болезни суставов, и особенно мучили его ноги, так что он даже ходить был не в состоянии. Поэтому после прихода к власти никто не видел, чтобы он отважился передвигаться на своих ногах, в седле же сидел вполне уверенно.

VIII. Особенно самозабвенно любил он зрелища и ристания, всерьез занимался ими, менял и по-разному сочетал коней в упряжи, думал о заездах, а также восстановил и ввел в театре [7] давно забытые состязания босиком и не наблюдал за ними, как подобает царю, а сам вступал в борьбу с соперниками, требуя при этом, чтобы противники не поддавались ему, как императору, но упорно сопротивлялись и давали ему возможность одержать над ними еще более доблестную победу. Он также любил разглагольствовать о состязаниях и приноравливался к нравам простых горожан. Не меньше театров любил он охоту, выносил зной, выдерживал холод, превозмогал жажду и особенно искусен был в схватках с дикими зверями; ради этого он обучился стрелять из лука, метать копье, ловко обнажать меч и поражать стрелой цель.