Шрифт:
Тот обернулся и ответил. Ольга повторила для брата. И трубку отключила, невзирая на не смолкавшие в ней вопли.
— Поехали? — хмуро спросил доктор.
— Поехали, — кивнула она ретиво.
В ноге что-то ворочалось и стонало, за окном поднялась настоящая вьюга, драндулет едва справлялся с ухабами, каждую секунду норовя рассыпаться, но Ольга сидела и мечтала, чтобы дорога никогда не кончалась.
Она ведь только началась, эта дорога. Ведь так?
СПУСТЯ ТРИ ГОДА
Самолет — блестящий, громадный снаружи — внутри оказался очень уютным, но все равно было страшно, и от коленок к груди поднималась дрожь, и в горле пересохло, и первым делом, усевшись в кресло, она попросила:
— Кир, дай водички.
Он протянул лимонную бурду, которую она теперь пила постоянно, не доверяя искусственным витаминизированным напиткам, и посмотрел с беспокойством.
— Ты уверена, что…
— Мы сто раз это обсуждали, — отрезала Алена, — я чувствую себя великолепно!
— Ну да, ну да, — он сжал ее ладонь и машинально отпил из той же бутылочки.
Скривился, закашлялся, и пока Алена растерянно таращилась на мужа, Ташка, перегнувшись через кресло, с удовольствием постучала по широкой спине.
— Иваныч, чего ты паникуешь? Вот Степка говорит, что беременным очень даже полезны новые ощущения и сильные эмоции!
Степка учился в медицинском колледже, и последние несколько месяцев был у Ташки в ба-а-альшом авторитете. И не только в вопросах медицины.
Алена немного поразмышляла на эту тему, привычно беспокоясь, не рановато ли в тринадцать лет… мм… обзаводиться… ммм… кавалером.
В общем, как всегда, ни до чего не додумалась.
— А вот Григорий Максимович утверждает, что… — заспорил было Кирилл, но Ташка с досадой отмахнулась:
— Твой Григорий Максимович — хирург, и ни фига не соображает в беременностях!
— А твой Степка учится на первом курсе, к тому же сессию чуть не завалил!
— Он не мой!
— Григорий Максимович тем более не мой.
Григорий Максимович был Ольгин, и Алена на некоторое время перекинулась мыслями на них. Это были чрезвычайно приятные мысли, если не вспоминать последний разговор с золовкой, которая обзывала их с Кириллом сумасшедшими, а Ташку — бедным ребенком, и орала, как оглашенная, что с пятимесячным пупком в самолет садятся только идиотки.
Алена покосилась на свой пупок и стала думать о том, кто там. Впрочем, предыдущие мысли тоже слегка разбавлялись этими думами. Почти полгода все в ней подчинялось именно ему — тому, кто там. Или ей. Вот это было совершенно непринципиально, как заявлял будущий папаша.
Он вдруг громко зевнул рядом с ней, вероятно, утомившись от переживаний. И Алена ни с того ни с сего поцеловала его тугую, слегка шершавую щеку.
— Смотри, — Кирилл кивнул в окно, — взлетаем.
— Ага, — сказала она и не пошевелилась даже. Ей нравилось смотреть на него.
— Вы так и в Париже ни черта не увидите! — вылезла Ташка.
— Чья бы корова мычала, — ехидно заметил Кирилл, — кто это на прошлой неделе с лестницы чуть на брякнулся, когда Степан с букетом заявился и при галстуке! А?
— Бэ!
— Ну, вот и все.
— Грубый ты дядька, Иваныч.
— Наташа!
— Алена, тебе нельзя волноваться. Смотри в окно. Мы больше не будем. Дать водички?
Ладонью он взялся за ее живот, а глазами за ее взгляд, и мелькнуло подозрение, что, пожалуй, Ташка права и не много они увидят там — в Париже. Да и на что смотреть-то?!
Эйфелевой башней были их поцелуи, когда дыхания не хватало, а сердце гремело, будто шли по нему колонны, и распирало изнутри, будто воздушный шар, рвущийся к облакам. И каждый раз казалось, что вот-вот оборвется струна, обрушится небо, обломками осыплется сердце, но — нет, все оставалось по-прежнему, и все было вновь.
Сеной — прохладной, свежей, извилистой, с солнцем, покачивающимся в спокойной воде, — была дорога к дому.
Так зачем им Париж?!
Просто однажды Алена сказала:
— А может, все-таки ты возьмешь отпуск? Съездили бы куда-нибудь.
И Кирилл сказал:
— Давай!
А Ташка сказала:
— Все вы врете. Никуда не ездили сроду, а тут — поедут!
Но они поехали, и даже Ташка поехала, хотя очень ей не хотелось расставаться со Степаном на — целую! — неделю.