Шрифт:
Сергей все лето готовился занять на стрельбах первое место и попасть в число отличников боевой подготовки. Он добился этого, но испытал очень мало радости. «Сын болен… сын…»
В середине августа Володя снова появился в саду комбината. Сергей увидел сына, проходя в баню. Он не мог задержаться, не мог выйти из строя. Мальчики подбежали к забору, чтобы поглядеть на красноармейцев. Володя взобрался на перекладину и воинственно размахивал руками.
Его похудевшее оживленное личико вдруг расплылось в тумане. Сергей понял, что плачет, и торопливо вытер глаза.
Вечером он был свободен. Товарищи собирались идти гулять и звали его с собой. Но он не пошел. Он не мог терпеть дольше эту невыясненность. Он будет добиваться сына. Он имеет право знать своего сына. Кто посмеет отказать ему?
Он знал, что его право очень шатко. Обращаться к Тоне бесполезно – он заранее знал ее ответ. Кто-то должен помочь ему. Но кто? К кому пойти? Кто захочет? Клава… Нет, она скажет то же, что сказал Круглов. Епифанов? Он слишком дружен с Семой Альтшулером, и Лидинька никогда не позволит ему. Лилька? Но она не сумеет, даже если захочет.
Катя Ставрова готовила к открытию новый образцовый магазин, где панели были выкрашены масляной краской и прилавки покрыты мрамором. Ее фигурка вся округлилась, расширилась, беременный живот был плотно обтянут узким халатом, но ее походка была все так же легка и лицо сохранило выражение девичьей непосредственности и добродушного лукавства.
Открытие магазина веселило ее и пробуждало мысли, от которых становилось еще веселее жить. Ведь она удрала именно от торговли, от прилавка! Ирина упрекала ее: «Романтики хочешь?»
Пританцовывая вокруг прилавка, на котором она расставляла товары, Катя распевала во весь голос:
Ну что же, я хотела ро-ман-ти-ки!А ты хотела, чтобы я торговала?По-жа-луй-ста!Но я пред-по-чи-таюСперва раскорчевать тайгу,Потом построить новый город,Потом построить магазин…И чтоб его оштукатурил ВалькаИ чтобы я сама украсила прилавки…Она выкатывала круглые красные сыры, подвешивала колбасы, строила башни из консервных банок и продолжала выкрикивать свою песню:
А вот теперь я буду торговать!Кому сыры, сыры, сыры?А вот чудесные со-си-ски!О! – гур! – цы! бак! – ла! – жа! – ны! и ком! – пот!А вот вам мишки, мишки, мишки!Косолапые! шоколадные!Мы сейчас съедим одну —Это нам полезно!Она подошла к зеркалу и критически оглядела свою округлившуюся фигурку. О-го-го! Завмаг толстеет с каждым днем… «И действительно толстеет!» – тотчас спела она и замерла, потому что неизвестное существо в ее теле бурно завертелось, толкаясь в стенки живота.
– А мой мальчик физкультурник, – пропела она, когда возня затихла. – Он боксер! Боксер! Весь в Бессонова! А пожалуй, и в меня и в меня! А пожалуй, в нас обоих. И это очень хо! – ро! – шо!
Она быстро оглянулась, почувствовав за спиной присутствие постороннего. Сергей подмигнул ей, смеясь, – он слышал ее песню. Ему было легко говорить с ней.
– Ты будущая мать. Ты поймешь…
Поняв, что разговор будет серьезным, Катя приняла таинственный и сосредоточенный вид. Она внимательно выслушала Сергея, сочувственно кивая головой, но, выслушав, сказала:
– Это все верно… Только ты брось. Не выйдет.
– Да я имею право! Это мой сын.
– Зачем же ты удирал от него?
Сергей разозлился, потому что Катя была права.
– Хватит об этом. Я вернулся. Я уже не такой, как тогда.
– Но и Тоня уже не такая. Она замужем… Сема принял ее ребенка как своего…
– Это очень благородно. Но я здесь, и отец все-таки я, и Тоня не может… Она же любила меня, ты знаешь…
Катя тоже разозлилась:
– А ты не знаешь, что теперь она любит Сему?
Ему говорили это. Но он не верил. Он слишком живо помнил, как она любила его. Он сравнивал себя с Семой. Ему казалось, что она подавила в себе былую любовь, что она не может, не может любить другого и забыть его…
– С ним она тоже слышит музыку с неба? – со злостью бросил он.
Катя не поняла, о какой музыке с неба он говорит, но, не желая сдаваться, заносчиво ответила вопросом на вопрос:
– А ты слышал, как она поет?
Она сбила с него спесь. Он поник головой. Торжествуя, Катя заговорила уже по-хорошему: