Поднеся в темноте руку к глазам, Серпилин посмотрел на подаренные Барановой часы и подумал, что через несколько минут будет двое суток, как он снова в армии. Пока ехал из Москвы, беспокоился за себя – не за дух, а за плоть, – как выдержит, не будет ли с отвычки уставать сверх обычного. И вот двое суток, в которые и спал по четыре часа и работал почти по двадцать, а ничего не болит, не ноет, не ломит, не напоминает о себе – ни голова, ни ключица, ни прежние раны. И усталости нет, наоборот, такое чувство, что горы сворочу!

Он вспомнил слова Барановой, что ее существование на свете должно помогать, а не мешать ему на войне.

Наверное, так и есть. Только как бы ни хотелось ее видеть, а раз есть война, должно быть и расстояние. Он попробовал представить себе ее где-то здесь, рядом с собой, досягаемой не только в мыслях. И не смог. Ей не было здесь места.

Серпилин полуобернулся на сиденье и чуть было по привычке не окликнул: «Евстигнеев!» – хотя знал, что там, сзади, в «виллисе» сидит уже не Евстигнеев, а Синцов.

– Как ты там, не спишь?

– Не сплю, товарищ командующий.

– Забыл днем спросить – жену свою встретил?

– Нет, видно, еще не добралась до армии, в дороге…

– Когда доберется – доложишь.

– Слушаюсь, товарищ командующий.

– Может, должность полегче ей подыщем, если еще слаба здоровьем. Нас, мужиков, в армии вон сколько, а таких женщин, как твоя жена…

Серпилин не договорил: с нахлынувшей в душу теплотой вспомнил, как тогда, в окружении, после смерти Зайчикова шел, опираясь на ее плечо.

– С наблюдательного пункта на рассвет тот брод через реку Проню увидишь, где в сорок первом году переходили с первого на второе августа, в ночь. Дни стояли сухие, и воды было мало. Сейчас намного больше. Будем вместе смотреть – проверю, какая у тебя зрительная память.

Гудков сбавил скорость.

– Правильно делаете, – повернулся к нему Серпилин. – Сейчас поворот будет. Во второй раз не проскочите, как вчера днем проскочили!

Отпуск для свидания с женой Синцов получил, когда уже и не надеялся, – почти в канун наступления.

Они возвращались с Серпилиным вечером из поездки в войска. Моросил дождик. Серпилин, как выехал с передовой, за всю дорогу не сказал ни слова. Сидел впереди и думал; и Синцов незаметно для себя задремал на заднем сиденье «виллиса», держась здоровой рукой за перекладину тента. Две недели непривычной адъютантской службы измотали его сверх ожидания. Он и сквозь сон сознавал, что они продолжают ехать, и что-то путаное, отрывочное неслось в мыслях вместе с дорогой.

– Как жена? Неужто все еще не прибыла? – раздался с переднего сиденья голос Серпилина.

– Прибыла, – вздрогнув и проснувшись, сказал Синцов.

– Когда же? Помнится, неделю назад тебя спрашивал.

– На другой день после этого прибыла.

– Долго добиралась. Говорил, что самолетом обещала.

Синцову пришлось объяснить, что Тане не удалось улететь из Ташкента самолетом. Ехала поездом до Москвы, потом до Смоленска, потом на попутных автомашинах до штаба фронта, оттуда в армию.

– Обязан доложить, что жена явилась.

– Не до моих докладов вам было, товарищ командующий.

– Повидались хоть за эти дни?

Вопрос лишний. Синцов всякий день, с подъема до отбоя, был безотлучно с ним, но и ночью не позволил бы себе отлучиться без доклада. Но кто знает, может, Серпилин подумал иначе.

– Пока нет, – сказал Синцов. – Только по телефону.

– А где она теперь?

– Как и раньше, в эвакоотделении. Ездит по госпиталям, готовится к приему раненых.

– Хотя и ездит, но ночевать-то куда-то возвращается? Как только принесешь мне метеосводку, бери запасной «виллис» и съезди повидайся. Потом времени действительно не будет. Разрешаю отсутствовать до девяти ровно.

Последнюю метеосводку полагалось приносить в двадцать три часа. Значит, отпуск на целых десять часов!

Но Синцов, хотя и огорошенный такой щедростью, все же напомнил:

– Вы завтра на пять тридцать наметили выезд в войска.

– Что я себе наметил – мое дело, – сказал Серпилин. – Потребуется выехать – выеду и без тебя.