Шрифт:
– С собой? Покажите.
Синцов достал блокнот и положил перед Бойко.
Бойко посмотрел, одно замечание вычеркнул красным карандашом – то ли не согласился, то ли уже отпало после его сегодняшней поездки. Напротив второго замечания поставил крестик и еще три крестика напротив записей о награждениях. Все это не садясь. Он вообще имел привычку – если накоротке – принимать подчиненных стоя. Когда стоят, говорят меньше лишнего.
Проставив свои крестики, вырвав и оставив у себя листок, Бойко разогнулся и посмотрел на Синцова:
– Теперь о вас. Командующий имел в виду направить вас на строевую работу. Три дня назад сказал мне это. Считаю своим долгом выполнить его волю, если сами не изменили намерения.
– Никак нет, не изменил, – сказал Синцов, испытывая уважение к Бойко и за то, что по-прежнему назвал Серпилина командующим, и за то, как сказал про его волю и про свой долг.
– При первых вакансиях направим заместителем командира стрелкового полка или начальником штаба, – сказал Бойко. – Впредь до этого будете при оперативном отделе.
Затворяя за собой дверь, Синцов еще успел услышать, как Бойко приказывает соединить себя по телефону с оперативным отделом.
«Наверно, обо мне скажет», – подумал Синцов.
Но, как выяснилось, Бойко сказал о нем еще раньше. Через пять минут заместитель начальника оперативного отдела Прокудин встретил Синцова вопросом:
– Был у нового командующего?
– Был. Послал сюда.
– Он еще с утра, до отъезда в войска, нашему Перевозчикову, когда тот попросил, обещал тебя вернуть. Правда, сказал, что временно… – Прокудин вопросительно посмотрел на Синцова.
Но Синцов не стал объяснять, почему временно. Такие вещи заранее не объясняют. Временно или не временно, а пока работать тут.
Он подошел к карте, на которую Прокудин только что нанес последнюю обстановку.
Продвижение почти по всему фронту армии было значительное, не меньше вчерашнего. Но из-за разграничительной линии с соседом через тылы Кирпичникова шла синяя стрела – пунктиром.
– А это что? – спросил Синцов.
– Остатки той группировки, что ночью шума наделала. За ночь и утро сосед с помощью фронтовых резервов у себя в тылах бил ее, но не добил. И толкнул на нас. Было свыше трех тысяч, теперь считаем – полторы-две… Будешь обедать?
– Пока неохота.
– А я, после вчерашнего, ночью, чтобы заснуть, стакан водки хлопнул… – сказал Прокудин. – Значит, не будешь обедать?
– А чего ты беспокоишься? – спросил Синцов.
Совместные поездки с Прокудиным давно поставили их на товарищескую ногу.
– Да тут приказано послать Саватеева посмотреть обстановку, – кивнул Прокудин на синюю стрелу, – а он где-то в дороге, еще не вернулся. Потому и спрашиваю, – думал, перекусишь и поедешь. Если, конечно, в себя пришел… Вообще-то не собирались тебя сегодня трогать, думали завтра с утра в работу включить…
– Почему завтра? Раз надо, поеду сейчас, – сказал Синцов, подумав про себя, что здесь, в оперативном, надолго не задержится. Пока бои – вакансии почти всякий день, а Бойко слов на ветер не бросает. После всего, что обрушилось на голову, хотя бы одно это желание – пойти в строй – должно все же исполниться…
27
И пятого июля, когда до передовой докатилось известие о гибели командарма, и еще несколько суток после этого полк Ильина продолжал воевать в лесах, восточное Минска. Столица Белоруссии была уже освобождена, а здесь, в лесах, все еще домолачивали остатки так и не прорвавшихся на запад немецких армий.
В оперативных сводках писали про успешные бои и каждое утро сообщали фамилии взятых в плен немецких генералов. Но как бы хорошо ни выходило в общем и целом – а полк есть полк, – трудились днем и ночью, и каждый день теряли людей, и не только наступали, а и контратаки отбивали. И один раз насмерть стояли, но не дали немцам прорваться на участке полка. Несколько противотанковых орудий было раздавлено прямо на позициях, и заместитель командира полка Василий Алексеевич Чугунов погиб под танком на командном пункте батальона. Все висело на волоске и у нас и у немцев. Но наш волосок оказался крепче.
Пленных за эти дни лесных боев сдали в тыл под расписку больше, чем личного состава в полку. А личного состава осталось негусто, особенно в ротах. Первые дни наступления шли во втором эшелоне за чужой спиной, по готовому, а последние пятнадцать суток все время сами – грудью.
Настроение у Ильина было хорошее, но усталость большая, и есть от чего. Если б посадить его за стол и заставить, пока не забыл, записать подряд все, что делал, не хватило бы самой толстой общей тетради.
Трудолюбивый Ильин мог работать без остановки и считал это в порядке вещей: нетрудолюбивому человеку на должности командира полка делать нечего! Но и такую испытанную на войне, безотказную машину, как он, иногда, казалось, вот-вот заест. Один раз во время разговора по телефону с комбатом у него вывалилась из рук трубка. Не то заснул посреди разговора, не то впал в беспамятство. Через два часа отлежался, поднялся и так и не мог вспомнить, как все вышло.