— Ваша кандидатура (де Прато прекрасно знал, что Генрих Люксембургский является также и кандидатурой самого Климента V), так вот, ваша кандидатура заслуживает того, чтобы рассмотреть ее поподробнее. Очень скоро мы этим займемся. Когда можно ожидать выборов?

— Когда вы их назначите, Ваше святейшество.

— Я имею в виду, сколько времени я смогу их оттягивать, де Прато?

— Не уверен, что с этим следует тянуть, — тут кардинал перехватил внимательный и неприязненный взгляд папы, — но если вы сочтете нужным это сделать, то можно, таким образом, выстроить выполнение всех предвыборных формальностей, что дело затянется до осени.

— Глубокой осени?

— Может быть.

Его святейшество вставил ноги в удобные, растоптанные туфли, кряхтя встал и направился к невысокому уютному павильону, на веранде которого был накрыт завтрак.

Де Прато безмолвно направился за ним, сбивая полами своей сутаны головы одуванчиков.

Когда Клименту V налили питье из высокого кувшина в большой граненый кубок из итальянского стекла , (де Прато предпочитал не знать, что именно это за питье), он спросил кардинала, разминавшего серебряной двузубой вилкой горку лангедокского творога с зеленью:

— Кому именно предназначены эти сто пятьдесят тысяч?

— По моим сведениям, архиепископам Майнца и Трира. Полагаю, как наиболее нуждающимся.

Его святейшество вдруг очень развеселился, даже изволил расхохотаться.

— А вы отбываете во Франкфурт завтра?

— Сегодня, — кардинал попробовал творог с таким видом, что стало понятно — еда не является его страстью.

Папа оторвался от бокала и сочувственно сказал:

— Ваша сутана в пыли, вы ведь прибыли только что. Я не хочу, чтобы мой умнейший я ценнейший друг умер на большой дороге от усталости.

— Я понимаю иронию, которая скрыта в ваших словах, но не только желание произвести на вас благоприятное впечатление своим усердием движет мною. Течение дел, как я понимаю, дает мне указание и составляет календари.

Папа понимающе прикусил верхнюю губу, вздохнул, посмотрел на солнце сквозь стекло своего бокала.

— За ваши успехи.

— Благодарю вас, — просто сказал де Прато. Он доел творог, запил его ключевой водой. И попросил разрешение уйти.

— Куда же вы?! — искренне изумился Климент V, — сейчас будет баранья нога.

Кардинал поклонился со всей возможной церемонностью.

— Ведь сегодня не постный день, де Прато!

— Когда постна вся жизнь, что значит скоромность одного дня.

Хотя каламбур показался папе несколько невразумительным, он не стал задерживать хлопотливого гостя. Подумал даже, что в одиночестве позавтракает с большим аппетитом.

— Ну что ж, — сделался вполне серьезным Климент V, — идите. А напоследок вот еще что: вы тут несколько раз говорили «по моим сведениям, по моим сведениям». У вас хорошие помощники. Конечно, я слыву почти таким же скупым, как Филипп, но для поощрения ваших людей я готов выделить известную сумму… — Не думаю, что в этом есть нужда, Ваше святейшество. Люди эти, есть род продажных тварей. Они предают своих господ и друзей только потому, что мы нащупали их тайные и скверные слабости. Они право, удивятся если я им дам деньги, возомнят о себе, что представляют для меня ценность и станут работать хуже. В интересах дела — не надо тратиться на них.

Клименту V это предложение понравилось, потому что на самом деле он в своей скупости намного превосходил короля Франции.

За полтора года проведенных в каменном узилище, и без того внушительная шевелюра Жака де Молэ сделалась совсем ветхозаветной на вид. Борода достигала пояса. Если присовокупить к этому угрюмо горящие глаза — следствие полумрака, в котором ему приходилось постоянно находиться — то портрет можно считать законченным.

Условия заключения были весьма жестки, спать приходилось на голой деревянной лавке, еда представляла собой однообразную жидкую похлебку с куском черного хлеба. Ко всему этому можно было притерпеться, единственное, что составляло предмет постоянных, неизбывных мучений Великого Магистра — это одиночество. Тюремщика, приносившего два раза в день еду, человеком считать было нельзя, он давно слился с окружающей обстановкой, как какая-нибудь колонна или дверь. А ведь известно, что человек ищет в человеке прежде всего собеседника.

Следующей по порядку и значению после лютого одиночества была неизвестность.

И Париже и в остальном мире что-то происходило, Великий Магистр оставался в жестоком неведении. Он не то, что не знал деталей процесса над некогда подвластным ему Орденом, он не знал даже, а идет ли этот процесс. Являлась и такая мысль, и ему было трудно гнать ее, несмотря на очевидную безумность. А может быть его просто забыли, кормят по инерции, и даже уже не ждут когда он умрет. А может быть, спрашивал себя Великий Магистр, все затеяно лишь для того, чтобы убрать меня из кресла предстоятеля Ордена. После того, как Жака де Молэ привезли в этот подвал, заковали в железо, жизнь орденской общины вернулась в своё обычное, повседневное русло. Король, если он не безумен, не мог не оценить, в каком великолепном состоянии находится Орден, не мог не понять, что открытый процесс против него опасен. Что разумнее всего придти к полюбовному соглашению о сохранении статус кво. Непримиримый Жак де Молэ отстранен, найдется кто-нибудь попокладистей. Кто это может быть? Все это маловероятно? Да. Но вероятно. Все дело за малым — найти такого человека, которого согласился бы признать папа и который бы устраивал короля. Но перебрав всех иерархов Ордена, всех командоров и влиятельных рыцарей, Жак де Молэ не находил среди них такого, кто бы мог пойти на такой чудовищный сговор, на такое подлое предательство.