Великий Магистр Ордена и командор Нормандии, покрытые тюремными паразитами, обросшие наподобие диких зверей, медленно сходили с ума в Шинонских подвалах. Они, при ближайшем рассмотрении, скорее походили не на людей с несгибаемой волей, решивших во что бы то ни стало скрыть какую-то тайну, но на примитивных, ни во что не посвящённых дедков, случайно попавших в жернова государственной интриги. Они молчат потому что им просто нечего сказать.

Дело выглядело настолько безнадежным, что даже Ногаре проявил тенденцию к отдалению от него. Одна лишь церковная комиссия занималась им вплотную. Для вящего контроля над ним, архиепископом Парижским был назначен брат коадъютора Жак де Мариньи. Его работа сводилась в основном и препирательствам с иоаннитами по поводу тех тамплиерских ценностей, что должны были по решению короля и папы, перейти в их владение, но никак переходить не желали. Архиепископ не обладал умом и дальновидностью своего брата, все эти качества ему заменяла жадность, и он торговался из-за каждого серебряного крестика и раки из красного дерева, не понимая, что роет тем самым могилу и Ангеррану и себе.

Филипп делил свое время между охотой в лесу Пон-сент-Максанс и беседами с братом Анри Контским, который проживал в бенедиктинской обители рядом с Мобюиссоном. Было бы преувеличением сказать, что они проводили вместе очень много времени. Может быть они и встречались всего шесть или семь раз, но дело в том, что с другими людьми, не входившими в непосредственное окружение Его величество встречался и беседовал и того меньше. К тому же ни с кем, кроме этого церковного естествоиспытателя король не говорил на отвлеченные темы.

— Скажите, святой отец, вы что-нибудь слышали о Раббане Комасе? — спросил как-то монарх, наблюдая, как монах пересаживает чахлый росток из одной грядки в другую.

Анри Контский встал, удивленно глядя на короля. Руки его были испачканы в земле, это странным образом усиливало впечатление его обескураженности.

— Да, Ваше величество, слышал.

— И что же именно?

— Я тогда был еще совсем молодым человеком, ваше величество. Раббан Комас это несторианский архиепископ из Ирана.

Король покачал головой.

— Из Китая.

— Да, да, именно. Его послал иранский ильхан. Это было очень странное событие. Сейчас, когда вы напомнили о нём, оно все отчетливее проступает у меня в памяти.

Филипп усмехнулся.

— Да, это был словно визит райской птицы. Посольство из сна. Но, что интересно, иранский владыка предлагал мне конкретное дело. И благородное к тому же.

— Любопытно было бы узнать, Ваше величество.

— Союз. Против турок. Пять тысяч войска. Освобождение Гроба Господня. Я почти дословно помню те переговоры. В предложениях потомка их… я забыл как его имя, монголы зовут его Потрясателем Вселенной; так вот в предложениях его не было ничего фантастического. И я почему-то уверен, что ильхан меня бы не обманул, возьмись я за это предприятие. Кажется тогда во мне зародилась эта тяга на восток.

— И что же помешало свершению этого богоугодного дела, Ваше величество?

Филипп присел на корточки и потрепал пальцем только что посаженый росток.

— Мечта моя была похожа на это растение. И Ангерран де Мариньи, впрочем тогда еще не обладавший в своем имени дворянской приставкой, отсоветовал мне.

— Понятно.

— Вы знаете, святой отец, какие советы действеннее всего?

— Не думал об этом, Ваше величество.

— Те, которых вы не просите. Мариньи как-то в разговоре, в моем присутствии, но не обращенном ко мне, сказал, что для своего времени уже походы Ричарда Львиное Сердце были явлением устаревшим. Он разорил страну дабы прославиться лично. Это не дело государей.

— Возможно, он был прав, — осторожно сказал монах.

— Возможно. Но времена меняются. Никогда нельзя сказать заранее, время ли сейчас идти на восток или не время. Есть ли страшнее прегрешение, чем упущенная возможность? Я имею в виду королевские прегрешения. А Ангерран… — король слегка искривил в улыбке губы — когда-нибудь о нем скажут, что он опередил свое время. Не обо мне, заметьте, о нем. И мне его жаль. Что-то есть невыразимо жалкое в этом стремлении опередить время, подтолкнуть его. Насколько величественнее выглядят те, кто от времени отставал. Тот же Ричард.

Анри Контский молчал, понимая, что король не нуждается в его комментариях к своим речам.

— Но со временем понимаешь, что не во времени суть. Простите мне этот каламбур, святой отец. Отставание от него, и опережение, одинаково неважно. Как Вам кажется, вы понимаете о чем я говорю?

— Мне кажется, да.

Филипп встал с корточек и помассировал затекшие ноги.

— Тогда, вместе с китайским несторианином прибыл к нам и какой-то монах, учитель их веры. Не несторианский проповедник, а китаец с бритой головой. Он неплохо говорил по-французски. Мне довелось побеседовать с ним. Юношеское любопытство.

— Как же он смог выучить наш язык в тех краях?

— Этого я не знаю, но помню, что он рассказывал поразительные вещи. Не только о своей вере, но и о востоке вообще. Поразительные по своей глупости. Так, по крайней мере, мне тогда показалось.

— Вы не могли бы что-нибудь вспомнить из его речений, Ваше величество.

— Очень много лет прошло, но главная мысль довольно проста. Аргументы забылись, а она сама вот — душа человеческая не умирает.

— То же глаголет и Святая Церковь.