— Но нельзя же быть таким трусом! — возмутился он.

— Eh bien… [5] — Собеседник презрительно вскинул брови, словно поражаясь глупости этого замечания. — Нужно быть человеком. А что вы хотите? Бывают моменты, когда ваша безопасность — превыше всего. Самосохранение — главный закон существования, и отныне я в силу определенных причин, — он подался вперед и понизил голос до конфиденциального шепота, — никогда не позволю себе осуждать других за то, что они нанимают кого-то для участия вместо них в дуэли. Они делают это из элементарной осторожности. Согласны?

Пьер чуть не подавился — в его горле встал ком, — а когда попытался заговорить, почувствовал, что не в состоянии открыть рот. Все известно! Он погиб! Этот пьяный человек, который, быть может, вовсе даже не пьян, — кто он такой? Сомнений больше нет: Филлипс выдал его. Парализованный этими ужасными мыслями, Пьер сидел неподвижно, а незнакомец продолжал:

— По правде говоря, я и сам так поступил. Вот видите, я вам доверяю и хочу услышать ваше мнение. Дуэль назначена на шесть. Этот идиот Дюмиан предложил надеть маски, что и натолкнуло меня на мысль…

В этот момент Пьера осенило. Догадка фейерверком полыхнула в голове, и он не смог сдержать восклицания:

— А! Ламон!

Собеседник уставился на него с подозрением и спросил внезапно охрипшим голосом:

— Откуда вы знаете мое имя?

Но Пьер уже успел взять себя в руки и разыграл удивление:

— Кто же не знает Ламона? Вы такой известный человек!

Тревожное выражение на лице Ламона уступило место бессмысленной ухмылке.

— В общем, да, — кивнул он.

Мозг Пьера, всегда шустро реагировавший на критические ситуации, заработал еще быстрее. Он посмотрел на часы: оставалось десять минут до прибытия Филлипса на место дуэли. Что до надравшегося Ламона, он не представляет никакой угрозы. Но тут Пьер снова похолодел от страха:

— А что, если вашего… заместителя ранят?

Ламон, до сих пор старательно сжимавший губы в пьяном усилии сохранять над собой контроль, расплылся в хитрой улыбке:

— Невозможно. — Он порылся в карманах сюртука, выудил оттуда визитную карточку и бросил ее на стол перед Пьером. — Видите? Он профессионал.

Пьер перевернул кусочек картона. Достаточно было одного взгляда:

«ALBERT PHILLIPS

Professeur d'Escrime

Methode Americaine».

Так уж вышло, что комнаты, которые сдавала миссис Койт, никогда не пустовали, и объяснить это можно только волей случая, ибо по собственной воле ни одно разумное существо не согласилось бы вверить свою жизнь ее навязчивой опеке. Но дом находился на Восточной Тридцать седьмой улице, а этот район неудержимо притягивал толпы неудачников и горемык Нью-Йорка, поскольку здесь были сосредоточены все возможные блага из тех, что город мог им предложить.

А если уж миссис Койт удавалось заманить кого-нибудь в свои сети, сомневаться не приходилось: добычу она не выпустит.

Одним из самых неприятных пороков миссис Койт был пристальный интерес к распорядку дня ее жильцов. Если вы возвращались к себе в одиннадцать, могли чувствовать себя в относительной безопасности, в полночь — рисковали подвергнуться допросу с пристрастием, а в час ночи — не было вам прощения. Так что можете себе представить, насколько суровыми были остальные пункты режима.

Больше всего от этого матриархата страдали двое — Парень и Девушка. Нет смысла называть их по именам, ведь они были влюблены и потому неотличимы от миллионов других парней и девушек, которых мир знал или о которых читал в романах. Счастье их было отнюдь не безоблачным, поскольку оба входили в упомянутое жилищное сообщество. Терпеть придирки властных матерей, строгих отцов или тетушек с инквизиторскими замашками, безусловно, довольно тяжело, но по сравнению с любопытной домовладелицей все они — ангелы.

Миссис Койт разменяла пятый десяток, была упитанна и страшна как черт. Никто не знал, при каких обстоятельствах — драматических или прозаичных, случайных или подстроенных — она овдовела, но все были уверены, что не обошлось без третьего лишнего и что ее покойный муж легко отделался. Жилец по кличке Книжник однажды обозвал миссис Койт «соломенной» вдовой, но, когда у него потребовали доказательств, смутился и признался, что поводом для такого высказывания стал набитый соломой матрас в его комнате.

Жильцы — те, что заселились в этом сезоне, — на миссис Койт не жаловались. Существование большинства из них было пасмурным и бесцветным, потому любое свежее и острое ощущение скрашивало унылые будни, и миссис Койт служила объектом для бесконечных шуток. Над ней посмеивались и безропотно сносили все ее самодурства.

Но в каждом сердце, даже в самом ленивом и угрюмом, сидит герой рыцарского романа и только и ждет случая заявить о себе. Такой случай представился кое-кому в тот день, когда Парень впервые встретил Девушку.