Безнадежно вздохнув, писарь перевернул сразу несколько страниц и, ковыряя ручкой в зубах, начал просматривать очередной разворот.

— Вот, например, — сказал он. — Такая запись:

«Джеймс Мартин. Поставлено — $8000». Значит ли это, что вы дали ему восемь тысяч, или это он дал их вам?

Казначей не ответил. Вместо этого он наклонился и через плечо своего писаря добрую минуту молча смотрел на страницу.

Затем Гарвей Росс взял книгу в руки, стер что-то, написанное карандашом, и ручкой вывел большими печатными буквами: «Уплачено».

После чего он вернул книжку писарю.

— Но расход это или приход? — настаивал тот. — Это ничего не означает.

— Для меня это означает хорошую сделку, — ответил казначей.

«И, — уже самому себе добавил он, выходя из офиса, — для Джимми».

Она сразу привлекла меня тем впечатлением, которое произвела на нее эта картина.

Честно говоря, она отреагировала на нее великолепнее, чем кто-либо иной, подвергавшийся до этого моему тесту. Я и сейчас вижу ее глаза, полные неподдельного интереса и удивления, и мимолетный вопросительный взгляд, обращенный ко мне, — я украдкой наблюдал за ней, причем испытывал непривычную неловкость за свою манеру холодного, безличного анализа, которая, по моему мнению, является единственно правильной в отношениях между адвокатом и клиентом.

Прежде всего я, наверное, должен рассказать о картине.

Это была моя собственная идея. Со дня, как я открыл собственный офис на Уильям-стрит, я особенно остро осознавал проблему, решение которой дало бы мне существенное преимущество перед конкурентами: главная сложность работы поверенного состоит в том, чтобы научиться разгадывать истинные характеры своих клиентов. Это важнее, чем может показаться простому обывателю — и, в частности, таким же, как я, адвокатам, взявшим себе за правило никогда не защищать откровенно виновных. Зачастую это и является причиной их неспособности строить правильные рассуждения.

Когда человек попадает в ситуацию, в которой ему приходится искать легального совета или помощи, его рассудок обычно находится в таком смятении и расстройстве из-за царящей вокруг неразберихи, что все традиционные попытки разузнать поподробнее о чертах его характера заранее обречены на провал.

Эта идея с картиной была скорее удачной случайностью, нежели плодом моей изобретательности или профессионального чутья. Я увидел ее в студии моего друга-художника, обладавшего тягой ко всему экстравагантному, причудливому и необычному.

Ее сюжет не имеет к моему рассказу ни малейшего отношения, так что я не стану пытаться описать ее вам.

Достаточно сказать, что ее автор с откровенным натурализмом и вкусом гения представил один из фундаментальных элементов человеческой природы, не будучи при этом вульгарным или навязчивым.

Только переборов шок, поразивший при первом взгляде на это творение каждый уголок моего сознания, я понял, что это именно то, что мне нужно. Мой друг не хотел расставаться с ней, пока я не объяснил ему причину своего вожделения, после чего, польщенный такой оценкой ее специфических качеств, согласился преподнести мне ее в подарок.

Успех она возымела с самого начала.

Стул, на который я усаживал своих клиентов, стоял от меня по правую руку, вплотную к письменному столу. Картину я поместил над столом напротив так, что она неизменно оказывалась первым предметом, попадавшимся на глаза садившемуся визитеру.

Производимый эффект был всегда занимателен и чрезвычайно поучителен, а в некоторых случаях даже удивителен.

Исследованию разных эмоций и впечатлений, открывавшихся в этот момент на лицах моих ничего не подозревавших клиентов, можно посвятить целый том. Откровенное или едва заметное ханжество, инстинктивный ужас, нескрываемое любопытство, внезапный страх — все тут же всплывало на поверхность. Я превратился в адепта чтения тайных знаков и определения температуры по этому психологическому термометру.

Благодаря своей кажущейся простоте и даже небрежности, это произведение всегда оказывало неизменно правильное воздействие, потрясая неподготовленное сознание, предательски выдававшее при этом свои самые потаенные секреты. Конечно, вся сила его заключалась в неожиданности. И тогда, и сейчас я уверен, что ни один человек, насколько бы ни были крепки его нервы, не смог бы устоять перед таким тестом, не будучи предупрежден.

И все же — я часто задаю себе этот вопрос — могла ли она заранее знать о картине?

В утро ее первого появления в моем офисе я пребывал там в одиночестве, поскольку отправил Джеймса в город с каким-то поручением, а для прихода стенографиста было еще слишком рано.

Таким образом, я самолично встретил ее в приемной и выяснил причину визита.

— Я пришла, чтобы видеть мистера Морфилда, — произнесла она голосом вежливым и чистым от природы, в котором сейчас звучали резкие, хриплые нотки, вызванные явным беспокойством и неприятностями. — Я хочу встретиться с ним по личному делу. Это очень важно.