Шрифт:
— Строга! Блюдет себя бабонька…
Но с тех пор как Аннушка попала в барский дом, в ее глазах не было прежней радости, — словно погасла она. Поймав где-нибудь в укромном уголке Кондратьевну, невестка крепко прижималась к ней и, вся трепеща, шептала:
— Ах, как тяжело, матушка!
Старушка нежно гладила ее похудевшие плечи, успокаивала:
— Потерпи, милая! Глядишь, обойдется… Увидит, в каком ты положении…
Крепостная крестьянка все еще верила в доброту своего барина. Она вспоминала восстание работных на Урале, своего Андрейку и пощаду, которую выпросил для него хозяин.
«Ведь пожалел мальчонку! Есть же у него сердце».
В теплые ясные дни Аннушка иногда, между делом, выбегала в сад.
Старичок садовник словно поджидал ее. Заметив итальянку, он учтиво кланялся:
— С добрым утром, Аннушка! Пройди-ка, взгляни на цветики, какие большие выросли…
Лицо его по-прежнему излучало отцовскую ласку. Он понимал, по краю какой черной бездны ходит Аннушка…
В июньскую ночь, когда Аннушка сладко спала, ее неожиданно разбудил яркий, режущий свет. Она с испугом открыла глаза.
Посреди горницы стоял Никита Акинфиевич со свечой в руке.
Прижав к груди смятое одеяло, Аннушка вскочила на постели и, прислонившись к стене, с ужасом глядела на Демидова.
Никита погасил свечу…
Белым скользящим облачком мелькнула она среди ночи и неслышно выбежала в дверь.
В саду шумел ветер, ерошил листву. В доме стояла глубокая, ничем не нарушаемая тишина. Никита, посапывая, в потемках пробрался на свою половину. Поминутно натыкаясь на мебель, он зло и громко ругался…
Утром в кабинет к хозяину вбежала перепуганная насмерть дворовая девка. Вся дрожа, она бросилась ему в ноги:
— Беда, хозяин!.. Ай, беда!..
Демидов отбросил ее ногой, перешагнул и вышел на веранду, освещенную солнцем. На дорожке, еще мокрой от росы, стоял, удрученно понурив голову, старичок садовник. При виде хозяина он снял шляпу, склонил голову.
— Утопла наша хлопотунья! — с горестью сказал он и закрыл ладонями глаза…
Ветер гулял в листве, весело распевали птицы, сверкала роса, а от пруда доносились громкие, возбужденные голоса дворовых.
Никита потупился, ноги его налились свинцом. Он отвернулся и, неуклюже ступая, отправился в свой кабинет…
Позади раздался истошный крик глубокой боли: старая Кондратьевна рвала на себе волосы.
Дворовые, опустив головы, молча смотрели на ее страшное горе…
Обеспокоенный случившимся, Демидов обыскал светелку Аннушки. Под узенькой девичьей кроватью он увидел небольшой сундучок. Обшарив его, хозяин нашел грамоту, написанную рукой Андрейки. Никита стал читать ее. С первых же строк его охватила ярость. Налившись кровью, он вгляделся в бумагу и захрипел:
— Вот оно как!
«Братья мои, дворовые и крепостные люди! — читал он. — Всем и всему свету известно, сколь много и невинно мы страдаем от господ. Мы такожды созданы по образу и подобию божию, но царицей и дворянами презираемы хуже скотов. Добрый хозяин и о скоте радеет, а нас же телесно истязают, мордуют и шельмуют. Мы робим на господ, а нас секут и предают бесчестию. Подобно жестокому волку Демидову, дворяне заставляют нас через силу робить, а награда плети, батоги, калечения. Раны наши точатся червием. А еще горше достается нашим женам и сестрам.
Дознались мы, что в краях наших, на Камне, восстал светлый царь-батюшка и несет он волю всем кабальным и холопам. Идет он с большим войском на Москву. Зовет он нас, верных людей, не щадить дворянского семени.
Братья мои, доколе мы будем страдать в великой нужде?..»
Демидов не дочитал, вскочил и затопал башмаками. По хоромам покатился гул.
— Воры тут! Воры! — заревел он.
Заводчик бегал по дому, браня дворовых. Каждому он пытливо заглядывал в глаза, стараясь угадать его мысли.
«Уж и этот не вор ли? Тож, поди, поджидает на Москву Емельку!» — с лютостью думал он.
Велел подать экипаж и немедленно отбыл к московскому полицмейстеру Архарову. По Москве и без того ходили смутные слухи о беглом царе. На базарах и постоялых дворах среди народа бродили шатучие люди и подбивали к смуте.
Хотя среди рынков и на Красной площади толкались тайные соглядатаи и шпыни, но всех смутьянов не переловишь.
Вести, привезенные Демидовым, еще сильнее взволновали Архарова.