Сумрак в карете позволял скрывать тревогу на лице. Страх и возбуждение заставляли кровь играть в жилах, и Октавия чувствовала легкое головокружение.

Внезапно Филипп подался вперед и расшторил окно.

— Душно, а в этой Богом забытой глуши нас никто не увидит. — Он смахнул пот со лба.

Ну вот, нет больше полумрака. Октавия отвернулась к окну, надеясь, что легкий ветерок приведет ее в чувство.

Лошади бежали вверх по холму по направлению к пустоши Патни. Внезапно извозчик наклонился со своего насеста к окну:

— По дороге на Уайлдкрофт, миледи?

— Да. Дом покажу, когда въедем в деревню.

Кучер что-то невнятно пробурчал и щелкнул кнутом. Карета перевалила вершину холма и стала спускаться вниз. В каком месте будет поджидать ее Руперт?

Поворот. Октавия снова выглянула из окна. Экипаж катил по грязной дороге, намного уже той, что шла через пустошь. Впереди замаячили деревья. Не там ли?

Октавия молчала, перебрав все возможные темы для разговора. Филиппа, похоже, это устраивало: он мог без помех рассматривать ее жадными глазами.

Она закрыла глаза и постаралась расслабиться. Езда укачивала ее, но беспокойные мысли не отступали. Она говорила себе — волноваться не о чем. Все, что от нее требуется, — правдоподобно изображать истерику. Все остальное сделает Руперт.

Один против двух. Но у извозчика скорее всего нет никакого оружия. Остается Филипп. Он при шпаге, но пистолеты на свидание вряд ли захватил.

Пистолетный выстрел прозвучал неожиданно. Сердце гулко забилось, дурнота подступила к горлу.

Кучер выругался и натянул вожжи; лошади встали.

— Силы небесные, это же он, проклятый грабитель, — выругался сквозь зубы Филипп, вытаскивая шпагу. Он мельком взглянул на Октавию: девушка, зажав руками рот, в ужасе забилась в угол, глаза от страха расширились. Филипп рывком распахнул дверцу и лицом к лицу оказался с Лордом Ником.

На секунду встретились две пары серых глаз. Филипп почувствовал, какая могучая сила исходит от человека в черной шелковой маске. Преодолев секундное замешательство, он спрыгнул на землю:

— Готовься к смерти, мерзавец! В руке Лорда Ника блеснула шпага.

— Что ж, посмотрим, на чьей стороне Бог, — засмеялся он. — Защищайтесь, сэр. — Серые глаза за прорезью маски не обещали пощады.

Шпаги скрестились. И тут случилось неожиданное. Затрещали ветки, и из леса на дорогу выскочили четверо здоровяков, одетых в короткие куртки и кожаные штаны. У каждого в руках было по пистолету, за поясом — тесаки. Они окружили Лорда Ника, практически не оставив шансов на побег.

— Взяли! — закричал один из нападавших. — Чуть-чуть опоздали. Но лучше поздно, чем никогда!

— Поймали с поличным, — проревел его товарищ. — Если не ошибаюсь, Лорд Ник собственной персоной? Филипп помахал шпагой.

— Рад, что сыщики не так бесполезны, как о них говорят, — сухо заметил он. — Что вас сюда привело?

— Мы получили некоторые сведения, сэр, — объяснил один из них, разматывая веревку. — Сказать по правде, мы делаем все, что можем, хотя общество, видит Бог, не ценит нас.

— Может быть, может быть, — согласился Филипп. — Но для начала давайте снимем с негодяя маску.

Граф шагнул вперед, но в этот миг Лорд Ник сделал выпад, зацепив кончиком шпаги одного из сыщиков. Просвистела палка, и Лорд Ник рухнул на дорогу; из раны на голове брызнула кровь, перед глазами заплясали красные круги. Филипп предпочел не участвовать в свалке. Руперт был доволен: стоило подставить макушку, чтобы сохранить инкогнито — не только ради себя, но ради Октавии.

И тут Октавия заголосила — именно заголосила, так как те пронзительные, высокие звуки, которые она издавала, назвать по-другому было нельзя. Филипп возвратился к карете, а сыщики тем временем скрутили Руперта.

— Ради Бога, прекратите выть! — закричал Филипп. — Вам не причинили никакого вреда. Никто не ранен, кроме одного мужлана. А если бы мне дали еще десять минут, мерзавцу не понадобился бы никакой палач. — Последнюю фразу он произнес на редкость кровожадно. — Ну, поехали дальше.

Руперт стоял на коленях. От удара по голове его мутило, и с каждой минутой дурнота становилась все нестерпимее. Слова графа привели Руперта в отчаяние. Собственная судьба его сейчас не интересовала, но он оставлял Октавию Филиппу… Филиппу, чьи плотские вожделения только подхлестнут острые ощущения, пережитые на дороге.