— Добрый вечер, папа. — Оказавшись в светлой и теплой комнате, девушка радостно улыбнулась. — Ты что-то засиделся. Поздно не спишь.

— То же самое я могу сказать о тебе, — заявил Оливер, разглядывая дочь.

Он выглядел хорошо: пытливые карие глаза стали ясными, кожа на лице разгладилась и порозовела, пышная грива седых волос аккуратно причесана. На нем был отороченный мехом халат и отделанные мехом же тапочки. Повсюду в комнате лежали книги: грудились рядом с креслом на полу, высились стопками на столе, одна, раскрытая, лежала на ручке кресла. На коленях он держал грифельную доску, в пальцах — грифель, страница пергамента уже была покрыта паутиной его мелкого почерка.

— Мы веселились. Это совсем не то, что работать. Кстати, как движется твое дело?

— Хорошо, дочка. Уорвик, помните наш спор о Платоне? О влиянии пифагористов на его философию? Так вот, я нашел ссылку, которую искал… у Сократа… где-то здесь. — Он начал рыться в книгах, из которых, как из ежа иголки, во все стороны торчали закладки.

Руперт присел рядом со стариком, а Октавия устроилась на ручке дивана напротив. Кашель отца почти прошел, и сейчас, глядя на него, трудно было поверить, что благополучное течение жизни этого человека когда-нибудь прерывалось. Он вел себя так, словно и не было тех трех лет в Ист-Энде, дней голода и холода. Казалось, он даже не задумывался над тем, как удалось дочери сотворить маленькое чудо: он не помнил о прошлой жизни, не интересовался переменой их теперешних обстоятельств.

Когда Октавия объяснила, что они с Рупертом поженились без его согласия только потому, что он сильно болел и находился в бреду, Оливер не проронил ни слова. Октавия, приняв молчание за неодобрение, сочла нужным продолжить объяснения: стала тараторить, как отец был нездоров и как она подумала, что его состояние важнее приличий, и согласилась на скоропалительный брак, чтобы как можно быстрее перевезти его в теплое и удобное место.

Оливер только улыбался и говорил, что уверен: дочь знает, что делает. Она всегда понимала, что для нее лучше, и если теперь счастлива, то счастлив и он. Он обжился на Довер-стрит так, словно находился здесь с самого детства.

Руперт относился к старику на редкость внимательно — внимательнее, чем того требовали обстоятельства. Этого Октавия не могла не признать. И проявил такое знание древности, что Оливер Морган пришел в восторг. Не просто знания, заключила девушка, слушая их спор. Энтузиазм. Находил путешествия в малопонятный мир классики такими же увлекательными, как и отец.

Сама она давно уже потеряла интерес к научным изысканиям Оливера. Он учил ее строго в классических традициях, и для женщины Октавия с необычайной легкостью разбиралась в греках и римлянах. Судя по всему, Руперт, сложись его жизнь по-другому, стал бы заниматься наукой. Но, как догадывалась Октавия, он не мог получить образование. И все же чувствовал себя вполне свободно в древнем мире Греции и Рима. Где он учился, какие книги читал — этого он никогда не рассказывал.

— Я так продвинулся с этой статьей, что пора написать издателю. — Оливер со счастливым видом взмахнул гусиным пером.

Октавия вспомнила, что переписка отца с Алдербери, его издателем, прекратилась три года назад, но посчитала, что упоминать об этом не имело никакого смысла. Это только обидело бы его. Да и можно ли с уверенностью утверждать, что мистер Алдербери не ждет затаив дыхание сообщений об очередных успехах отца? Октавия поднялась.

— Пожалуй, пойду спать. Вечер был очень длинным. Тебе что-нибудь нужно, папа?

— Спасибо, дорогая, — улыбнулся Оливер и поцеловал дочь. — Я еще посижу. Может быть, и твой муж составит мне компанию. — Он повернулся к Руперту, и в глазах мелькнуло озорство. — Хотя скорее всего — нет.

— Прошу прощения, сэр. — Даже Руперт немного растерялся, увидев смешливые огоньки в глазах мистера Моргана. — Но я немного устал.

— Конечно, конечно. Молодые люди теперь уж не те. Ступайте спать, Уорвик. — Старик великодушно махнул рукой, а глаза все так же озорно светились. — А я буду философствовать один.

— Доброй ночи, сэр.

Когда дверь за ним закрылась, Оливер Морган улыбнулся. Неужели они полагают, что отец не догадывается, что происходит? Неужели Октавия считает его таким тупым идиотом, который даже не в состоянии заподозрить, что история с их браком — сплошной обман? Но обман, который вернул дочери законное место в обществе. Оливер не задавался вопросом, что делала Октавия, когда надолго исчезала во время их существования в Шордиче. А когда возвращалась, приносила заложенные ранее книги, потом они обедали за хозяйским столом, а в камине разжигали огонь. Эти маленькие чудеса требовали от нее огромного напряжения.

Теперь лицо дочери было всегда спокойным, глаза заблестели, а ее влечение к Руперту было так же очевидно, как радуга во время грибного дождя.

Оливер выпустил из рук книгу, прикрыл веки и откинулся на спинку кресла. Быть может, следовало поинтересоваться, чем занимается дочь, позаботиться о ее репутации и чести? Но после Харроугейта эти понятия потеряли для старика всякий смысл. И если он не задавал никаких вопросов в Шордиче, какое право имеет это делать сейчас?

Чернота захлестнула разум. Так случалось всегда, когда он задумывался о собственной беспомощности. Какой смысл во все это вникать? Только бередить покой своего духа!