— Я тебя хочу, — прошептал он, но в словах не слышалось страсти, только холодная констатация факта. — Я хочу тебя, а ты меня.

Губы вплотную прижались к ее губам, вдавили их в зубы, в рот нашел дорогу язык, проник в самую глубину. На глаза навернулись слезы. Но Октавия тут же сама обняла графа. Ладони скользнули под полы сюртука, стали поглаживать тело.

И вдруг она нащупала это. Пальцы замерли. Под жилетом затаилось что-то маленькое, твердое, круглое. Но именно изнутри. В кармане на подкладке? Трудно сказать. Невозможно, если не снять жилет.

Руки Октавии безвольно упали. Под напором поцелуев голова откинулась назад. Она послушно подчинялась его страсти. А он терзал ее рот, пальцы на секунду сомкнулись на горле, потом заскользили к груди.

Инстинктивно Октавия чувствовала, что его больше возбуждает покорность, а не бурный ответ. И для нее так было намного проще.

Мысль ее следовала своим чередом. Как изъять из-под жилета маленький мешочек? Если наброситься на него в буйном порыве, рвать одежды, изображая необоримое желание, дело может получиться. Но это невозможно на террасе Сент-Джеймсского дворца в разгар Королевского приема.

Филипп оторвался от ее рта, но пальцы снова вернулись на горло и сдавили так сильно, что стало трудно дышать.

— Ты мне покоришься, Октавия, — прошипел он. — Я терпел долго… Очень долго. Но игра сыграна. Я не могу больше ждать.

— И, я тоже, милорд, — прохрипела Октавия, чувствуя, как под его пальцами пульсирует вена.

Филипп кивнул, в глазах вспыхнул огонь удовлетворения, от которого у Октавии в жилах застыла кровь.

— Завтра в два часа пришлю за тобой карсту. Приедешь ко мне на Сент-Джеймсскую площадь.

— В твой дом? — не удержалась от вопроса потрясенная Октавия.

— Куда же еще?

— Но твоя жена? Слуги?

— Слуги не суют нос в мои дела. И жену я тоже этому научил. — В словах Филиппа сквозило холодное презрение, и Октавия понимала, что оно распространяется и на нее. — Кроме того, — добавил он со смешком, — так будет гораздо лучше для твоей репутации. Безопаснее. Никаких посторонних. Приедешь и уедешь в закрытой карете. Только мои домашние будут знать о тебе. Но никто не распустит язык, и никакого шума не будет.

Октавия ничего не отвечала. Граф по-прежнему сжимал ее горло, и девушка ответила на его хищный взгляд. Ей надо было соглашаться. Но неужели не было способа избежать капитуляции? Что-то должно прийти в голову. По крайней мере она теперь знала, что кольцо у него и она старается не напрасно.

— Надо возвращаться в гостиную, сэр, — сказала Октавия и сама удивилась спокойствию своего голоса. — Если уж заботиться о моей репутации, бессмысленно рисковать сегодня.

— Справедливо, мадам. Кажется, у вашего мужа отныне появится время, чтобы заниматься с леди Дрейтон. Впрочем, может, это она занимается с ним?

Октавия равнодушно пожала плечами, но граф не унимался и ровным голосом продолжал:

— Я вижу, его забавы с этой дамой вас раздражают.

— Что вам дало повод так думать, сэр? — рассмеялась Октавия, пряча потрясение за наигранной веселостью. Чем она себя выдала?

— О, я заметил ваш взгляд, когда вы смотрели в их сторону. Уверяю, Маргарет Дрейтон вам и в подметки не годится. Но мужья не ценят своих жен.

Он отступил в сторону, пропуская Октавию во французское окно — к свету и шуму гостиной.

— Наградить мужа рогами — достойная расплата за недостаток внимания, — прошептал он ей на ухо.

Октавия улыбнулась и кивнула. Несмотря на отвращение, которое она испытывала к этому человеку, в голове блеснула мысль — ведь одурачен он. Филипп Уиндхэм угодил в капкан, который поставил Руперт Уорвик.

Руперт видел, как Октавия выходила с Филиппом из гостиной, и во время ее отсутствия чувствовал себя как на иголках, хотя и продолжал флиртовать с Маргарет Дрейтон.

Чем они занимались? Вопрос не давал покоя. Руперт представлял Октавию в объятиях брата: его губы прижимаются к ее губам, язык настойчиво проникает в ее рот, длинные пальцы мнут и марают белоснежную кожу. Одна за другой проносились приводившие в ярость, отталкивающие картины. Нет, их дело надо решать как-то по-другому.

— Эй, Уорвик, мы сегодня утром видели вашего приятеля! — прокричал вместо приветствия, продираясь сквозь толпу, Дирк Ригби. — Чудной человек, этот ваш Тадеуш Нильсон.