Ткачевский спрятал сувенир в карман пиджака и заметил:

– Интересная у нас все же история… Вы, господа офицеры, обращали ли когда-нибудь внимание, что на пятисотрублевках Соловецкий монастырь изображен без креста на главном куполе? То есть это изображение не монастыря, а СЛОНа…

Уринсон тут же поинтересовался по поводу слона. Ткачевский усмехнулся:

– Боря, ты же у нас интеллигент – с художницей жил, пока она тебя не выгнала… Не слон, который с хоботом, а СЛОН, то есть «Соловецкий лагерь особого назначения». Его вскоре после революции обустроили… Кстати, туда укатывали не только идейных противников советской власти, но и милиционеров, попавшихся на разных махинациях. Смекаешь?

Уринсон автоматически перевернул свои часы циферблатом на внутреннюю сторону запястья и бодро откликнулся:

– Так точно, товарищ подполковник. Ужасы тоталитаризма. Проклятое прошлое, которое нельзя забывать, чтобы однажды не вернуться к нему же.

– Правильно понимаешь, Боря. А потому сам не забывай и молодежи напоминай: в сложных ситуациях не бойтесь лишний раз посоветоваться со старшими товарищами… Угу?

– Так точно!

Когда Ткачевский ушел, Якушев спросил Уринсона:

– Борь, а чего это он нам про Соловки-то намекал?

Многоопытный лейтенант Уринсон пренебрежительно махнул рукой:

– Не бери в голову… Ткач же волчара опытный, он сразу все просек и разволновался, что ему долю не отломили… А прямо сказать не может, потому что это – беспредел. С чего ему долю-то? Только за то, что он наш начальник? Так он нас в этой истории даже и не прикрывал, так как прикрывать тут нечего, и отпустили мы гражданина фальшивомонетчика по закону… Ай, забудь…

Вот эта вот «военная добыча» и еще «стипендия» от дяди Саши очень пригодились Егору, когда его накрыл с головой роман с Зоей Николаевной.

На следующий день после поездки в поместье Юнгерова Якушев снял номер в гостинице «Прибалтийская» и в дорогущем магазине на Невском купил за восемьсот долларов браслет белого золота. Зоя Николаевна, услышав по телефону про «Прибалтийскую», хмыкнула со странной интонацией, но, соблюдая конспирацию, все же пришла вечером в номер, где ее уже ждал Егор. Якушев набросился на Николенко и сначала раздел ее полностью, а потом уже только вспомнил про приготовленный подарок. Он преподнес его Зое с некоторым смущением:

– Вот… Это тебе… Ты прости, я сначала купил, а потом только подумал – тебе же придется как-то мужу объяснять, откуда вещь.

– Ничего, – успокоила его помощник прокурора. – Как-нибудь отвертимся… если он вообще заметит…

Николенко оценила жест Якушева, да и браслет ей пришелся по вкусу, в общем, ей было очень приятно, но она все же попыталась надавать Егору по шее за «подобные траты». Зоя Николаевна в этих попытках не учла, видимо, того, что из одежды на ней в этот момент один только браслет с сережками и кольцами и оставались… Понятно, чем эти попытки закончились. Им даже в стенку кто-то вроде бы стучал, не иначе какой-нибудь мирный иностранец просто осатанел, слушая любовные стоны…

Когда Зое Николаевне удалось наконец отдышаться, она снова вернулась к браслету:

– Егорушка… Мне, правда, очень приятно… Но я не хочу… принимать подарки от твоего дяди.

Егор вспыхнул:

– Это не от дяди.

– Ну… не от него лично, но на его, видимо, деньги…

– Нет, – упрямо помотал головой Якушев. – Это от меня.

– Этот браслет очень дорогой… Откуда же деньги?

Опер не без форса пожал плечами с деланным равнодушием:

– Военная добыча.

Николенко уперлась запястьем, обвитым браслетом, в свое обнаженное бедро:

– Так… Час от часу не легче… А я не хочу потом за эту военную добычу тебе на Соловки передачи посылать!

– Да что ж вы меня все этими Соловками пугаете?! – взвился Егор. – Как сговорились!

И он снова набросился на Зою. Она пыталась было что-то еще сказать, но Якушев уткнул ее лицом в подушку и…

Первую членораздельную фразу Николенко смогла произнести лишь через полчаса:

– Вот если бы кто-то нас сейчас зафотографировал и продал эти снимки в какое-нибудь желтое издание, то подпечатка под этими картинами была бы, наверное, такая: «Оборзевший уголовный розыск ставит прокуратуру раком».

Егор засмеялся. Ему нравились шутки Зои – они немного отдавали цинизмом и поэтому были особенно острыми для Якушева – раньше ему не приходилось слышать от интересных взрослых женщин подобное.

Николенко прижала голову опера к своей груди и тихо сказала:

– Только в гостиницу меня больше не тащи. Во-первых – дорого, во-вторых – я не блядь, в-третьих – она же на нашей территории, тут же все сечется… Лучше сними какую-нибудь квартирку – чистенькую, маленькую, но с большой кроватью…