Дэвид должен был отметить, что Тони действительно постарался ради этой свадьбы.

– На сей раз, по крайней мере, я могу констатировать, что у меня самый лучший шафер из всех возможных, – сказал он.

– Мой день настал, аллилуйя! – провозгласил Тони.

Они обнялись, и Дэвид сел в машину. Водителю надо было сделать несколько маневров, чтобы выехать со стоянки. Тони снаружи давал отмашку, руководя поворотами "кадиллака". Когда "кадиллак" начал подниматься на холм, ведущий к церкви в Бейт-Джале, пришлось притормозить, чтобы пропустить автобус с туристами из местной гостиницы. Дэвид смотрел в окна автобуса, пока тот проезжал мимо. Его взору, одна за другой, предстали милые старушки-христианки в не менее христианских шляпах. Любая из этих пожилых леди могла бы быть его бабушкой. Бабушка Грэнни из Пинска... Она всегда любила читать ему лекции о том, как важно быть хорошим мальчиком. Чем, возможно, и способствовала формированию у него криминального менталитета. Интересно, почему она скрывала свое еврейское происхождение? Может, его милый добрый дедушка был скрытым антисемитом? В это трудно было поверить. По опыту Дэвид знал: если ланкаширский протестант и испытывал какие-то тайные чувства к евреям, так прежде всего зависть. Какой бы примитивной они ни старались сделать свою религию, евреи всегда были на шаг позади, где-то на грани анахронизма.

Он оглянулся. Тротуар перед отелем вел к террасе, отделанной мрамором, над которой в ряд возвышались колонны. И среди этих колонн металась сестра Хильда – автобус с туристами мешал ей пробиться к "кадиллаку". Прошло еще несколько секунд, пока она подобрала свои юбки и взбежала по ступеням, ведущим от террасы мимо автобуса к "кадиллаку". Подбежав к машине, сестра Хильда принялась требовательно стучать ладонью по стеклу. Но методичные движения ее мясистой ладони не были жестом благословения, монахиня явно пыталась добиться, чтобы Дэвид опустил стекло.

– Она хочет что-то сказать, – повернулся водитель.

Еще немного, и они бы успели объехать автобус. Даже сейчас у Дэвида было искушение попросить водителя, чтобы тот подтолкнул автобус вперед. Но он знал, что уже поздно. Монахиня была здесь, и это чревато неприятностями. Придется с ней разобраться.

Он открыл дверцу. Первыми ее словами, когда она забралась в машину, были:

– Вы не можете совершить такой ужасный поступок, отец Дэвид!

– Слишком поздно. Я принял решение. – Дэвид поймал в зеркале взгляд водителя и кивнул в знак того, что можно ехать дальше.

– Нет, никогда не поздно, – настаивала сестра Хильда, – никогда! Вам надо молиться!

– Я молился. И, я думаю, Бог одобряет мое решение.

Они приближались к церкви. Перед церковными воротами выстроилась очередь из автомобилей, и полицейские из участка по соседству пытались регулировать этот поток. Водитель выехал на встречную полосу, надеясь проскочить вне очереди. Дэвид подался вперед и велел ему продолжать ехать.

– Что?

Водитель не расслышал, все заглушал голос монахини, которая уже не мямлила, как вначале, а вещала все громче и догматичней.

Дэвид повернулся к ней.

– Может, вы заткнетесь?

– Нет, отец. София Хури околдовала вас, но это не пройдет. Вспомните ваши обеты.

Она вцепилась ему в руку. Дэвид силой пытался вырваться, но это ему не удавалось, у монахини была бульдожья хватка. Он наклонился к водителю и шепнул:

– Давай прямо в сторону КПП.

– Что?

– Пожалуйста, прямо.

Похоже, водитель был не в ладах с английским. И то хорошо, может, он не понял, что сестра Хильда говорила про Софию. Дэвид махал рукой вперед: "Зона С, Зона С".

Они проехали церковь, дорога стала круче и, извиваясь, привела их к тому месту, где солдат останавливал их, когда они возвращались с концерта в университете Бир-Зейт.

– Она провоцирует вас сексуально, но секс – это ничто. Ваше целомудрие принадлежит Богу.

– Прошу вас, сестра Хильда. Секс здесь ни при чем.

– Это все, что у нее есть. Я монахиня, но не идиотка. Она уже отдалась вам, – я понимаю. Но еще не поздно покаяться в этом.

Они приближались к КПП. Дэвид положил руку на сиденье водителя.

– Останови здесь.

Когда он выпрыгнул из машины, монахиня тоже вылезла и пошла за ним. Он повернулся и сказал:

– Спокойно, я никуда не убегаю. Он открыл дверь водителя.

– Выходи. Дальше я поведу сам.

– Что?

Дэвид потянул его за плечо. Ему повезло, что парень был такой худой, он почти ничего не весил.

– Мне нужна машина. Мне нужно поговорить с монахиней.

Парень был мусульманин, он не знал, может, у христиан так полагается уединяться с монахинями перед женитьбой. Если он и выглядел растерянным, то, скорее, из-за того, что боялся расставаться с "кадиллаком".

– Вы аккуратно обращаться "кадиллак", пжалста?

Дэвид кивнул. Он обещает.

Сестра Хильда не осталась на заднем сиденье. Она пересела на переднее, рядом с ним. Пока Дэвид проезжал мимо солдата, она сделалась совсем серьезной. Было похоже, что его клюет большая черная ворона.

– Вы дали обеты. Вы отдали свое целомудрие Богу, но вы пали. Это не важно. Если вы покаетесь, вы обновите свои обеты.

Дэвид вел машину вдоль линии холма над новой развязкой, как раз недалеко от того места, где они с Софией следили за Бродецким с его контрабандными яйцами. Когда они поравнялись со следующим КПП, на старой Зеленой линии, он держал в руке свой новый израильский паспорт. Солдат, взглянув на обложку, отдал честь и сказал: