Прежде чем она это сделала, откинулось полотнище над входом в шатер Сарри, и темноволосая женщина выглянула наружу. Она помедлила, надевая сандалии, но, как и Фаун, не стала одеваться; ее ноги быстро прошлепали по земле между двумя шатрами.

– Ты тоже почувствовала? – тревожно спросила ее Фаун – почти шепотом, чтобы не разбудить детей, но тут же выругала себя за глупость – конечно, Сарри не могла ничего почувствовать через тесьму, завязанную на руке другой женщины. – Ты ничего только что не почувствовала?

Сарри покачала головой.

– Меня что-то разбудило, но что бы это ни было, все исчезло к тому времени, когда я проснулась полностью. – Ее правая рука тоже теребила тесьму на левой.

– Рази и Утау?..

– Они живы. Живы. По крайней мере это я знаю. – Сарри бросила на Фаун любопытный взгляд. – Ты разве что-то почувствовала? Ты же наверняка не могла…

Их прервало донесшееся из шатра кряхтенье. Каттагус плечом отодвинул полотнище, хмурясь и завязывая вокруг кругленького брюшка веревку, поддерживающую штаны.

– Что тут за переполох в лунном свете, девоньки?

– Фаун говорит, что она что-то почувствовала благодаря своей тесьме. Это ее разбудило. – Сарри неохотно добавила: – Я тоже проснулась, только ничего не было. Как Мари?

Тот же самый жест – правая рука тянется к браслету на левой… Каттагус безуспешно попытался за раздражением спрятать выражение беспокойства, потом покачал головой.

– С Мари все в порядке. – После недолгого размышления он добавил: – По крайней мере она жива. Что могут эти неугомонные дураки делать глубокой ночью? – Старик посмотрел на запад, как будто его взгляд мог проникнуть на сотню миль и найти ответ; однако такой подвиг был не под силу даже Стражам Озера, в чем Каттагус и признался, раздраженно фыркнув.

Обе женщины смущенно посмотрели в ту же сторону.

– Послушайте, – сказал Каттагус, словно пытаясь в чем-то их убедить, – раз Утау, Рази, Мари и Даг все живы, дела у отряда не могут идти так уж плохо. Вы же знаете, как эта компания умеет первыми вляпываться в любую грязь.

Сарри хмыкнула, приняв это слабое утешение, как подумала Фаун, не только ради собственного успокоения, но и ради Каттагуса.

– Особенно Даг, – себе под нос пробурчал старик. – И о чем только думал Громовержец, когда поставил его во главе…

– Каттагус… – Фаун сделала глубокий вдох и протянула вперед руку, обвязанную тесьмой. – Я чувствую что-то странное. Можешь ты что-нибудь понять по браслету?

Седые брови Каттагуса поползли вверх.

– Вряд ли. – Все же он мягко положил пальцы на запястье Фаун. Губы Каттагуса шевельнулись, словно от изумления, потом сжались, придав лицу более сдержанное выражение. – Ну, жив он, это ясно. Раз жив, значит, Дар у него не вырван.

Еще какой-то секрет Стражей Озера, о котором никто не позаботился ее предупредить?

– Что значит – Дар не вырван?

Каттагус обменялся взглядами с Сарри, но прежде чем Фаун успела обреченно стиснуть зубы, смягчился и сказал:

– То же самое, что Злой около Глассфорджа сделал с твоей дочуркой, как я понимаю. Только взрослый Страж Озера может сопротивляться, может закрыть свой Дар… если Злой еще неподвижен или не очень силен.

– А если силен? – забеспокоилась Фаун.

– Что ж… говорят, это быстрая смерть, только никакого шанса поделиться смертностью. – Каттагус сурово нахмурил брови. – Ты, девонька, не вздумай всю ночь воображать себе всякие ужасы. Твой-то парень жив, ведь верно?

Фаун трудно было представить себе Дага «парнем», но то, что Каттагус назвал Дага «ее парнем», согрело ей сердце; она прижала руку со свадебным браслетом к груди.

«Даг мой, да. А не какого-то проклятого Злого».

– Может быть, все уже кончилось, – тихо сказала Сарри. – Надеюсь, что так и есть.

– Когда мы узнаем? – спросила Фаун.

Каттагус пожал своими костлявыми плечами.

– Из Рейнтри хорошие новости дойдут дня за три, плохие – за два. Совсем плохие… ну, об этом мы можем не тревожиться. Ладно, отправляйтесь по постелям, девоньки. – Старик показал пример, нырнув в свой шатер, пыхтя и отдуваясь. Нарочно, подумала Фаун.

Сарри покачала головой, бессознательно копируя своего раздраженного дядюшку, и вернулась к своему жилищу и своим спящим детям. Фаун медленно побрела к тесному шатру Блуфилд.

Она покорно улеглась, но о том, чтобы снова заснуть, нечего было и думать. Повертевшись некоторое время в постели, Фаун снова поднялась, достала веретено и пучок волокон кидальника и вышла наружу, чтобы в лунном свете, усевшись на свой любимый высокий пень, заняться делом. По крайней мере, так она могла извлечь какую-то пользу из своей бессонницы. Золотые бусины на браслете при движении постукивали ее по руке, и обычно это успокаивало, но сегодня Фаун казалось, что чьи-то пальцы выбивают дробь, вызывая смятение и неуверенность.