Сирис славился своей статуей богини Афины. Однажды, несколько столетий тому назад, когда напавшие на город греки захватили его у первых колонистов, некоторые из осажденных бросились в храм, к ногам статуи, молить богиню о спасении. Победители начали оттаскивать их прочь, и тогда (так гласило предание) богиня закрыла свои каменные очи от ужаса и гнева перед совершающимся святотатством, а преступники в страхе бежали.

И теперь жители города, чувствуя, что опасность, грозившая им от восставших рабов, миновала, славили свою богиню.

– Это она спасла нас от грабителей и убийц.

– Посмотрите-ка на их зверские рожи. Счастье, что у нас такие храбрые солдаты, которые их разгромили.

– Мятежники все равно не завладели бы Сирисом.

Горожане приносили мнимым солдатам вино и пироги, и рабы, изображавшие пленников, очень завидовали счастливцам. Феликс же пробрался сквозь гущу толпы и потребовал, чтобы его провели туда, где заседает совет города.

Феликса с его охраной и обоими мальчиками ввели в просторное помещение, где навстречу им поднялся жирный лысый человек в одеянии с пурпурной каймой. Тут же находились ликторы [6] со связками прутьев, а в креслах, расположенных амфитеатром, сидели влиятельные граждане, члены совета.

– Чему мы обязаны такой честью? – отдуваясь, спросил председатель. – Как первый гражданин славного и древнего города Сириса, основанного выходцами из Трои, приветствую тебя в наших стенах и с радостью пользуюсь случаем, чтобы передать тебе петицию, где перечислены потери, которые сограждане наши понесли от грабительства злодеев, столько времени наводивших ужас на всю Италию и особенно на наш округ, хотя их замыслы и по терпели крушение. Мы будем счастливы, если ты, как лицо, несомненно, влиятельное, представишь нашу петицию римскому сенату…

– Я всего только воин, к государственным делам отношения не имею, – перебил Феликс эту речь, которую председатель, видимо, заучил наизусть. – Разве город не может оплатить расходы по доставке вашей петиции в Рим каким-нибудь рабом – гонцом государственной почты? Или вы не знаете, что задерживать военного, находящегося, как я в настоящее время, при исполнении служебных обязанностей, – преступление перед государством? А что такое излишние разговоры, как не задержка?

Эти слова явно смутили председателя.

– Но все же, может быть, ты будешь так благосклонен и употребишь все свое влияние…

– Мы об этом потолкуем позже, – опять перебил его Феликс. – Прежде всего, да будет вам известно, что мне нужна ваша помощь, которую вы мне, разумеется, с радостью окажете.

– Вне всякого сомнения, – промолвил председатель без всякого восторга.

– Хорошо, – ответил Феликс и обернулся к Марону. – Пойди, скажи центуриону [7] , чтобы он вел пленных к главной пристани. Он сам знает, что ему делать.

Марон вышел из помещения.

– Не будешь ли ты так добр объяснить нам, что все это означает, – начал председатель, от волнения надувая щеки и тревожно моргая глазами.

– Мне приказано взять в вашей гавани самый большой корабль и плыть в Регий, – произнес Феликс, повторяя придуманное заранее заявление. – Пленные, которые находятся под нашей охраной, должны быть отправлены в Регий, где, как вы сами знаете, мятежники прошлой зимой наделали много бед.

– А разве они не могут идти пешком?

– В горах между вашим городом и Регием имеется крупная шайка еще не пойманных мятежников, и мне велено не рисковать. Среди моих пленников есть несколько главарей. Их личность должна быть установлена в Регии. Теперь ты все знаешь.

– Но почему вы явились именно сюда? – спросил председатель, ища, что бы возразить. – Почему не в Метапонт или Тарент?

– Уж, наверно, потому, что ваш город был ближе всего, – резко ответил Феликс. – Поэтому, если ты вручишь мне вашу петицию, я позабочусь о том, чтобы она рано или поздно попала куда следует.

– Ты очень добр, – отдуваясь, сказал председатель. – Но, может быть… дай-ка я подумаю. У нас нет ни одного подходящего корабля. Ни одного, который был бы сейчас готов к выходу в море.

– Об этом вы уж не тревожьтесь, – успокоительным тоном произнес Феликс. – Мои люди живо все наладят.

Председатель колебался. Ему хотелось отказать, но он недоумевал, как это сделать. Перед ним был грубый рубака – и вид у него был такой, и речи такие. Но солдаты часто бывают очень грубыми и ни с чем не считаются. Конечно, в чрезвычайных обстоятельствах все должны прийти на помощь государству, но ведь мятежники теперь разгромлены. Почему же военным дано право по их усмотрению распоряжаться частной собственностью граждан?