И тогда опять затопали шаги на ступеньках, слышно было, раскрылась наружная дверь и неожиданно

громко звякнул засов их камеры. Они все насторожились, одинаково обеспокоенные единственным в

таких случаях вопросом: за кем? Тем не менее и теперь, видно, не замирали никого - напротив, кого-то

привели в эту камеру.

– Ну! Марш!

Кто-то невидимый в темноте почти неслышно проскользнул в дверь и затаился у порога возле самых

ног Рыбака. Когда дверь со стуком закрылась и полицай, посвистывая, задвинул засов, Рыбак бросил в

темноту:

– Кто тут?

– Я.

208

Голос был детский, это стало понятно сразу, - маленькая фигурка нового арестанта приткнулась у

самой двери и молчала.

– Кто я? Как зовут?

– Бася.

«Бася? Что за Бася? Будто еврейское имя, но откуда она тут взялась? - удивился Рыбак. - Всех

евреев из местечка ликвидировали еще осенью, вроде нигде никого не осталось - как эта оказалась тут?!

И почему ее привели в камеру к ним, а не к Дёмчихе?»

– Откуда ты?
– спросил Рыбак.

Девочка молчала. Тогда он спросил о другом:

– Сколько тебе лет?

– Тринадцать.

В углу, трудно вздохнув, зашевелился Петр.

– Это Меера-сапожника дочка. Допрашивали тебя?

– Ага, - тихо подтвердила девочка.

– Меера тогда изничтожили вместе со всеми. Вот. . одна дочка и уцелела. Что ж мы теперь будем

делать с тобой, Бася?..
– И Петр вновь тяжко вздохнул.

Рыбак вдруг потерял интерес к девочке, встревоженный другим: почему ее привели сюда? В подвале

были, наверно, и еще места - где-то поблизости сидели женщины, - почему же девочку подсадили к

мужчинам? Какой в этом смысл?

– Чего ж они добивались от тебя?
– помолчав, тихо спросил Петр Басю.

– Чтоб сказала, у кого еще пряталась.

– А-а, вон как! Ну что ж... Это так. А ты не сказала?

Бася затаилась, будто обмерла, молчала.

– И не говори, - одобрил погодя староста.
– Нельзя о том говорить. Мое дело все равно конченое, а про

других молчи. Если и бить будут. Или тебя уже били?

Вместо ответа в углу вдруг послышался всхлип, за которым последовал сдавленный, болезненный

плач. Он был коротеньким, но столько неподдельного детского отчаяния выплеснулось с ним, что всем в

этой камере сделалось не по себе. Сотников на соломе, слышно было, осторожно задержал дыхание.

– Рыбак!

– Я тут.

– Там вода была.

– Что, пить хочешь?

– Дай ей воды! Ну что ты сидишь?

Нащупав под стеной котелок, Рыбак потянулся к девочке.

– Не плачь! На вот, попей.

Бася немного отпила и, присмирев, затихла у порога.

– Иди сюда, - позвал Петр.
– Тут вот место есть. Будем сидеть. Вот подле стенки держись.

Послушно поднявшись и неслышно ступая в темноте босыми ногами, Бася направилась к старику. Тот

подвинулся, освобождая ей место рядом.

– Да-а! Попались! Что они еще сделают с нами?

Рыбак молчал, не имея желания поддерживать разговор, рядом тихонько постанывал Сотников. Они

ждали. Все их внимание было приковано к ступенькам - оттуда являлась беда.

И действительно, долго ждать ее не пришлось.

Спустя четверть часа со двора донеслось злое: «Иди, иди, падла!» - и не менее обозленное в ответ:

«Чтоб тебя так и в пекло гнали, негодник!» - «А ну шевелись, не то как двину!» - прорычал мужской голос.

На ступеньках затопали, заматерились - сомнений не было: это возвращали с допроса Дёмчиху.

Но почему-то ее также не поволокли в прежнюю камеру - полицаи остановились возле их двери,

загремели засовом, и тот самый, хорошо знакомый им Стась сильно толкнул Дёмчиху через порог.

Женщина споткнулась, упала на Рыбаковы ноги и громко запричитала в темноте:

– Куда ты толкаешь, негодяй! Тут же мужчины, а, божечка мой!..

– Давай, давай! Черт тебя не возьмет!
– прикрикнул Стась.
– До утра перебудешь.

– А утром что?
– вдруг спросил Рыбак, которому послышался какой-то намек в словах полицая.

Стась уже прикрыл было дверь, но опять растворил ее и гаркнул в камеру:

– А утром грос аллес капут! Фарштэй?

«Капут? Как капут?» - тревожно пронеслось в смятенном сознании Рыбака. Но страшный смысл этого