– Не шутить? А я буду шутить! Шутка и существует для таких ситуаций.

– Но это так сбивает с толку.

– И надо, чтобы сбивало. Надо все смешать. Главное — смешать: сон с явью, выдумку с жизнью, правду с ложью, смешать все в сплошном тумане. Если шутка не путает и не сбивает с толку, она никуда не годится. Ребенок смеется над трагедией, а старик плачет на водевиле. Ты хотел сделать ее лягушкой, а она сделала лягушкой тебя; пусть так — стань лягушкой для самого себя.

– Что ты хочешь этим сказать? — Поставь опыт на самом себе.

– Покончить самоубийством?

– Не стану говорить ни да, ни нет. Одно решение равно другому, ни одно не лучше.

– Тогда найти их обоих и убить?

– Убийство ради убийства — безумие. Правда, это лучший способ освободиться от ненависти, которая только разъедает душу. Ведь не один злодей успокоил свою злобу и почувствовал жалость и даже любовь к своей жертве, как только выместил на ней свою ненависть. Дурной поступок освобождает от дурного чувства. И потому закон порождает грех.

– Так что же мне делать?

– А разве ты не слышал, что в нашем мире так заведено: либо ты сожрешь, либо тебя сожрут.

– Понятно, либо ты дурачишь других, либо тебя дурачат.

– Нет. Есть и третий выход: сожрать самого себя, одурачить самого себя. Сожри себя! Тот, кто жрет, наслаждается, но его не покидает мысль о конце его наслаждений, и он становится пессимистом; тот, кого жрут, страдает, и его не покидает надежда освободиться от страданий, потому он тоже становится пессимистом. Сожри самого себя, тогда наслаждение смешается со страданием и нейтрализует его, ты достигнешь полного равновесия духа, атараксии, ты станешь исключительно зрелищем для самого себя.

– И это ты, ты, Виктор, ты приходишь ко мне с такими идеями?

– Да, я, Аугусто, я!

– Но раньше ты не думал так… путано.

– Тогда я еще не был отцом.

– Ну, а став отцом…

– У любого отца, если он не безумен и не глуп, просыпается самое страшное из человеческих чувств — ответственность! Я вручаю своему сыну бессмертные заветы человечества. Размышляя о таинстве отцовства, можно потерять разум. И если большинство отцов не сходят с ума, то лишь потому, что они глупы или… не причастим к отцовству. Можешь радоваться, Аугусто, ведь бегство твоей Эухении избавило тебя от прелестей отцовства. Я уговаривал тебя жениться, но не уговаривал становиться отцом. Брак — это эксперимент, скажем… психологический, а отцовство — патологический.

– Но я уже стал отцом, Виктор!

– Как? Чьим отцом?

– Да, да, я стал отцом для самого себя. И таким образом родился по-настоящему. Чтобы страдать, чтобы умереть.

– Второе рождение, подлинное — это рождение благодаря страданию, когда мы осознаем, что смерть непрерывна, что мы постоянно умираем. Но если ты стал своим собственным отцом, значит, ты стал и своим собственным сыном.

– Мне кажется невероятным, Виктор, просто невероятным, что в моем состоянии, после всего, что она со мной сделала, я еще способен спокойно выслушивать твои парадоксы, твои словесные выверты, макаберные шутки, Но еще хуже другое…

– Что же?

– Что они меня забавляют и я злюсь на самого себя!

– Все — комедия, Аугусто, комедия, которую мы разыгрываем сами перед собою, перед судом совести, иа подмостках нашего сознания, мы одновременно и актеры и зрители. В сцене горя мы представляем горе, и нам кажется фальшивой нотой возникающее желание вдруг посмеяться. А смех душит нас особенно в этой сцене. Комедия, комедия горя!

– А если комедия горя приводит к самоубийству?

– Тогда это комедия самоубийства!

– Но умирают-то на самом деле!

– И это комедия!

– Но где же тогда реальное, истинное, переживаемое?

– Кто тебе сказал, что комедия не бывает истинной, реальной и переживаемой?

– Что ты хочешь сказать?

– Что все едино и тождественно: надо все путать, путать, Аугусто, надо путать. А кто не путает, запутывается сам.

– И кто путает, тоже запутывается.

– Возможно.

– Что же тогда делать?

– А то самое: болтать, острить, играть словами и понятиями… проводить хорошо время!

– Вот они его действительно хорошо проводят!

– Ты тоже! Разве ты был когда-нибудь так интересен самому себе, как сейчас? Может ли человек ощутить любую часть своего тела, пока она не заболит?

– Да, но что же мне теперь делать?

– Делать… делать… делать!.. Ну вот, ты уже почувствовал себя героем драмы или романа! Будем довольны, оставаясь героями… румана ! Делать… делать… делать! Тебе кажется, мы мало делаем, когда разговариваем? У тебя мания действия, то есть мания пантомимы. Считается, будто в драме много действия, когда актеры там могут всячески жестикулировать, расхаживать, изображать дуэли, прыгать и прочее. Пантомима! Пантомима! В других случаях замечают: «Слишком много разговоров!» Как будто говорить не значит делать. Вначале было Слово, и из Слова возникло все. И если бы, например, сейчас какой-нибудь… руманист спрятался за этим шкафом и застенографировал все, что мы говорим, а потом опубликовал, вполне вероятно, что читатели сказали бы: «Там ничего не происходит», — и, однако…