Олив, подавая ему чай, заметила, что он смотрит на застежку отнюдь не столь внимательно, как обычно.

– Что-нибудь случилось, Годфри? – спросила она.

– Нет, – сказал он и принял чашку. Он отхлебнул чаю и снова посмотрел на прихваченный верх чулка, явно изо всех сил стараясь себя заинтересовать.

Олив закурила сигарету, поглядывая на него. В глазах его не было ни малейшего блеска.

– В чем дело? – спросила она.

Он и сам недоумевал, в чем же дело. Он прихлебнул из чашки.

– Ужасный это расход, – заметил он, – держать автомобиль.

Она хохотнула и сказала:

– Да ну, перестань.

– Беспрерывно жизнь дорожает, – пробормотал он.

Она одернула юбку, закрыла чулочные застежки и, охватив руками колени, сидела с безнадежным видом напрасно потрудившегося человека. Он вроде бы ничего не заметил.

– Ты читал в газете, – спросила она, – как один проповедник выступил перед народом по случаю своего столетия?

– В какой газете, где? – И он потянулся к «Манчестер гардиан».

– Не здесь, в «Дейли мирор», – сказала она. – Куда это я ее задевала? Он сказал, что до ста лет дожить ничего не стоит – только блюди заповеди Господни и храни душевную молодость. Господи боже ты мой.

– В правительстве у нас засели грабители, – сказал он, – так они и дадут тебе сохранить душевную молодость. Беззастенчивый грабеж.

Олив его не слушала, а то бы она подумала, прежде чем сказать на это:

– У Эрика, знаешь ли, плохи дела.

– У него всегда плохи дела. Что такое на этот раз?

– Что и обычно.

– А что обычно?

– Денег нет, – сказала она.

– Я больше ничем не могу помочь Эрику. Я для Эрика сделал более чем достаточно. Эрик меня разорил.

И тут ему как бы свыше прояснилось, почему его сегодня не волновали застежки Олив. Вопрос был в деньгах, в их постоянном соглашении с Олив трехлетней уже давности. Приятно бывало, конечно... Человек, может статься, и не прогадал... Но теперь-то Мейбл Петтигру – какой подарок судьбы! Вполне довольна скромным фунтом, и ведь красивая женщина! А то езди тоже сюда, в Челси. Неудивительно, что человек не в себе, особенно если учесть, как трудно будет человеку разрывать такое деликатное соглашение с Олив. К тому же...

– Какая-то у меня слабость последние дни, – заметил он. – Доктор мой полагает, что многовато разгуливаю.

– Ну? – сказала Олив.

– Да. Нужно побольше дома сидеть.

– Боже ты мой, – сказала Олив. – Да ты для своих лет как огурчик. Другие пусть дома сидят, а тебе незачем.

– Что ж, – согласился он, – тут ты, пожалуй, права. – И, тронутый, он кинул нежный взгляд на ее ноги, на то место, где под платьем застежки пояса держали чулки, однако она и не подумала обнажить их.

– Пошли ты своего доктора, – сказала она, – к чертям собачьим. И вообще, зачем ты пошел к доктору?

– Ну как, милая, там побаливает, здесь покалывает, а в общем, конечно, ничего серьезного.

– Куда моложе тебя, – сказала она, – и то у них побаливает и покалывает. Взять хоть Эрика...

– Это он-то на возраст жалуется?

– Да не без того. Господи боже ты мой.

Годфри сказал:

– Пусть винит самого себя, больше некого. Хотя нет, я-то виню его мать. С той минуты, как мальчишка родился, она...

Он откинулся в кресле, скрестив руки на животе. Олив прикрыла глаза и расслабилась, а голос его гудел в предвечерний час.

Годфри вернулся к своей машине, одиноко стоявшей у развалин. Все его тело подзатекло от сидения в этом жутком современном кресле у Олив. Человек наговорил лишнего и просидел дольше, чем собирался. Он неловко втиснулся в машину и хлопнул дверцей; его враз принялась укорять собственная более достойная и вновь обретенная личность.

«Ну что же это человек так себя ведет, зачем ему? – спрашивал он себя, выехав на Кингс-роуд и покатив по ней. – Зачем человеку все это нужно? – думал он, не разъясняя себе, впрочем, что именно. – Как это началось, с чего вдруг человек стал себя так вести?»

И негодовал на Чармиан, которая всю-то их совместную жизнь слыла кротким ангелом во плоти, женщиной с тонкими чувствами и утонченными вкусами. А он, Колстон-пивовар, он – сущее бревно, и терпели-то его только из-за нее, вот и наградили, можно сказать, подлой чувственностью. Он негодовал на Чармиан и торопился домой посмотреть, все ли она уладила, огорчив и миссис Энтони, и миссис Петтигру. Он извлек часы. Без семи с половиной минут шесть. Домой, домой, надо немножко выпить. Что же это на квартире Олив никогда ни капли спиртного. Говорит, не по средствам. Интересно, как это не по средствам: что она, спрашивается, делает с деньгами.