Жрец стоял у подножия статуи, и лицо его не бы ло бесстрастным. На нем была гордость, показалось царю. Удовлетворение.

Царь встал.

– Нельзя нарушать волю бога, – тихо сказал царь, но в мертвой тишине на площади слова про звучали как гром. – Их двадцать – сильных богов нашего города. И еще сорок – мелких. И волю ни одного из них нельзя нарушить. Достаточно заручиться поддержкой самого ничтожного из богов – и ничто уже не сможет остановить тебя. И ничто не может спасти твоего врага.

Царь снова посмотрел на свою окровавленную ладонь.

– Зачем тогда столько богов? – спросил царь и обернулся к жрецам: – Зачем мне столько богов, если никто из них не способен остановить несправедливость… Если любая гнусность становиться непоколебимой волей бога, когда принесены жертвы и заключен договор. Я могу купить что угодно, но не могу купить… вымолить справедливость. В этом городе мало места для десятков богов. В этом городе есть место только для того бога, который вернет жизнь моему сыну.

Царь обвел взглядом жрецов.

– Верните жизнь моему сыну – и ваш бог станет единственным богом моего города. Только ему будут приноситься жертвы – обильные жертвы. Сделайте это сейчас – пока солнце на небе. Пока мой сын еще не попал окончательно под власть смерти… Единственный бог! Неужели вы этого не хотите? Жертвы – каждый день… Я заставлю… Всех, весь город. Я завоюю земли вокруг и заставлю племена на севере поклоняться только этому богу! Я смогу половину земли заставить поклоняться только этому богу… Тому, кто вернет мне сына.

Тишина.

Потрясенно молчали горожане. Молчали жрецы. Молчали боги. Легкий ветер шевелил яркие цветы, украшавшие дворец.

– Не хотите? Не хотите получить власть в городе за жизнь маленького, только что родившегося ребенка? – закричал царь.

Тишина.

Царь обернулся к толпе, словно высматривая кого-то.

– Мне говорили… – сказал царь. – Говорили, что только он имеет силу… И только его есть смыл о чем-то просить… И есть смысл просить только об одном… Я не верил… Не соглашался… А теперь…

По толпе прошло какое-то движение.

– Я согласен, – сказал царь, глядя в толпу. – Я согласен сделать это прямо сейчас. Сейчас… Я готов принести жертву, – сказал царь жрецу бога Войны. – Ты мне поможешь?

Жрец еле заметно улыбнулся. Чуть дернул щекой. Так и должно быть, говорила его улыбка. Так и должно быть.

Царь поднял с мостовой меч, решительным шагом подошел к загону с жертвенными животными.

– Которого? – спросил царь, тыкая пальцем. – Этого? Этого? Всех?

Улыбка на лице жреца проступила явственней.

– Начнем вот с этого. – Царь распахнул дверь загона и за золоченный рог вытащил самого крупного барана.

Баран заблеял, дернулся, но царь потащил его к храму бога Войны. Одной рукой, словно щенка.

– Здесь, – сказал царь, останавливаясь перед скульптурой. – Я сам – можно?

Жрец кивнул. Можно и здесь. Все нормально. Можно. Пусть все видят.

– Подержи, – попросил царь.

Жрец наклонился, взялся обеими руками за бараньи рога и потянул вверх, открывая горло барана для удара.

Солнце вспыхнуло на полированном лезвии меча. На смертоносном желто-красном зеркале. Вспыхнуло лезвие в то мгновение, когда меч замер, поднятый над головой. И каждый, каждый на площади вдруг понял, что сейчас произойдет нечто страшное, необратимое… и никто не успел ничего сделать. Никто ничего не успел даже сказать. Или вскрикнуть.

Меч вошел в грудь жреца бога Войны. Сразу под висящим на золотой цепи Знаком Власти. Вошел с хрустом, словно в старый, слежавшийся снег. Получивший свободу баран бросился в сторону, звонко стуча копытами по камням.

– Больно? – спросил царь.

На лице жреца больше не было улыбки. На лице было изумление. Жрец выпрямился.

– Ты еще жив? – спросил царь.

Жрец потянулся к мечу, словно желая вырвать его из руки царя.

– Нет, – сказал царь.

Меч двинулся вверх, взламывая грудную клетку.

– Вот так, – сказал царь. – Вот так. Глаза жреца расширились.

– А теперь, – царь резко повернул рукоять меча, – вот так.

Царь протянул левую руку к вспоротой груди жреца и поднял над головой алый комок сердца.