– От меня, – ответил Валерий и тени отстали.

Снова везет, снова удача. Штыря Валерий придумал, взлянув на металлический шест на полянке – шест был предназначен для политических карнавалов и потому его красили каждую весну.

Штырь – просто первое слово, которое пришло в голову. Почему бы и не Штырь?

Он уходил вдоль аллеи, а пятеро дебилов стояли в нерешительности. Сегодня они столкнулись с чем-то, что не позволяло им действовать как всегда. Здесь нужно было подумать, а думать они не умели.

– Кто такой Штырь? – спросил один из дебилов.

– Значит, есть такой, раз сказал.

По аллее приближался еще кто-то. Дебилы выстроились в боевом порядке.

– Привет, – произнес главный дежурную фразу, – вот мы и встретились.

Он попробовал было вынуть нож, но не успел. Удар в голову вырвал его из реальности на ближайшие двадцать минут.

– Привет, – сказала тень, – брысь с дороги.

Дебилы покорно расступились.

Тень сделала несколько шагов, потом обернулась:

– Почему вы его отпустили?

– Он сказал, что знает Штыря.

– Кого???

– Штыря.

– Он не мог знать Штыря.

– Он сказал.

Тень помолчала, думая.

– Это меняет дело.

– Эй, поинтересовался один из дебилов, – а кто такой Штырь?

– Это страшный человек. Лучше не бери в голову.

На двери нужного подьезда кто-то написал желтой краской слово, начинавшееся с «п». «П» подтекло и напоминало нотный знак – две восьмых. Здесь же стояли пятеро допризывников и хлопали шестого по ушам. Шестой, отвернутый к стене, отгадывал. Все шестеро были нездорово костлявы, с большими лбами и маленькими подбородками. На ступеньках сидел очень черный грузин с маленькими усиками. Грузин попросил закурить и Валерий не дал, хотя нащупал в кармане зажигалку.

Понаезжают всякие и просят закурить.

– Эй, – сказал грузин, – она уже ушла, давно ушла.

– Из какой квартиры?

– Из двадцать шестой.

– Из двадцать шестой не ушла бы, – ответил Валерий.

– Ты што мне не веришь? – возмутился грузин, делая ударение на слове ШТО. Бывают такие вспыльчивые, горячая кровь.

Дверь двадцать шестой была приоткрыта, торчал язычок коврика. Валерий нажал звонок (на всякий случай, звонок не сработал) и вошел. Люда была в домашнем халатике и с распущенными волосами. Ее глаза блестели, текуче отражая два зеркала в прихожей – справа и слева. Валерий взглянул в зеркала и увидел бесконечность, самая интересная часть которой была заслоняема его собственным лицом.

Люда повисла на шее и зашептала на ушко.

– Что ты говоришь?

– Тише.

– Ты же сказала, что мы будем одни.

– Так получилось. Приехал папа из Вологды. Всего на два дня. Не предупредил, точнее, посылал телеграмму, а телеграмма не успела. Ты же знаешь, как сейчас идут телеграммы?

– Ты будешь знакомить меня с папой?

– Нет, он сейчас спит. Ты, пожалуйста, тихо, не разбуди.

Он так устал, что заснул в кресле. Я его пледом накрыла, бедняжка. Он так много работает.

Валерий смотрел на Люду и его душа теплела – как умеет любить эта женщина, сколько заботы, ласки, добра…

– Знаешь, Людочка, – сказал он, – а я ведь был женат, теперь вдовец. Я не говорил тебе, ты меня простишь?

– Идем, – она провела его в зал и посадила на кресло (напротив дремлющего папы), присела ему на коленки. Все получалось просто и естественно.

– Не при папе же? – удивился Валерий.

– Он бы не одобрил, конечно, – ответила Люда, но он обычно спит очень крепко. Помню, когда была маленькой, я будила его по утрам. Вот то-то была мука!

Она положила руки на плечи Валерию.

Валерий не совсем точно знал, что делают в таких ситуациях. С Асей об этом и речи быть не могло – еще в первую ночь она оделась в толстенную ночную рубашку и стала жевать бутерброды с икрой (оставшиеся от праздничного стола). Жевала она сидя, ожидая, пока Валерий заснет. Еще несколько ночей прошло в том же духе. Потом они переехали на дачу, ради медового месяца. На даче была всего одна комната и ее перегородили ширмой. Ася сразу же заявила, что в таких условиях она не может. После двух недель на даче она сбежала к отцу своего ребенка (а ребенок – это вечно плачущее несчастье!) и через девять дней вернулась веселая, румяная и с наглым счастьем в глазах. Валерий попробовал распросить и получил такие насмешки, на которые была способна только Ася.

Жалости в ней никогда не было. Вечером она сообщила, что муж, который почти месяц не спит с женой – это не муж, а бревно, поэтому она его мужем не считает. Это были самые счастливые дни супружества – праздники любви. Потом потянулись будни. А чертик был неправ, рассказывая, что Ася убилась, упав с лестницы. Ее судьба была больнее и драматичнее. Иногда судьба устраивает трагедию, ей нравится работать на зрителя, особенно если зритель умеет смотреть.

Ася всегда хотела быть врачом. Мечтала об этом, даже окончив радиотехнический и, казалось бы, избрав свой путь окончательно. Ее мечта стать врачом – пожалуй, единственная тема, на которую она говорила с Валерием откровенно. Ей снились белые халаты, резиновые перчатки, пузырьки с лекарствами и люди, молящие о помощи. Не имея никакого образования, она прочла горы книг по медицине и могла порой властно осадить завирающегося участкового врачика с приторной фамилей (как же его? – Паточнов). Она имела очень больные почки, но не позволяла никому даже намекать на это. Пожалуй, она знала, что раньше или позже все равно умрет. Раньше друзей, любимых, отца с матерью. Но умереть так рано…