Такой у них совсем недавно был директор. И с ним любой вопрос Ольга решала легко и весело. Но теперь в кабинете, куда она спускалась по пустынной лестнице, сидел назначенец РОНО, другой человек, которого она недавно из Бегемота переименовала в Носорога. И что только их Аллочка могла найти в нем? Вот уж в буквальном смысле: любовь зла, полюбишь и козла. Если, конечно, то, что недавно рассказали Ольге, правда.

— Если спонсоры окончательно отказали в поддержке, я просто тихо уйду!

Двери в учительский гардероб были приоткрыты, и Ольга Васильевна остановилась около них в нерешительности. Судя по всему Гриша, преподаватель физкультуры, отловил директора для решительного разговора, и внедряться ей туда сейчас было некстати. С другой стороны, ей надо было немедленно схватить пальто, чтобы мчаться в институт на конференцию, где через сорок минут начинался доклад бывшего советского, а ныне знаменитого американского микробиолога Шварцмана.

— Поймите меня правильно, я пришел в школу, чтобы из обычных ребят сделать нормальных мастеров спорта или хотя бы победителей на юношеских городских…

— Дорогой мой, да кто ж вам мешает?! — Директор явно разыгрывал святую наивность. Он прекрасно знал, кто, а точнее, что мешает их преподавателю физкультуры. — Мы все будем только рады вашим победам. Но вы опять проиграли.

— Проиграли, потому что на этом хламе невозможно тренироваться! Его даже в металлолом не возьмут! Нужны новые, современные снаряды!

— Уж так прямо новые… Ну хорошо, хорошо, не переживайте так. Будем искать других спонсоров. Я вам обещаю.

— Мне уже три года обещают… Больше я так не могу! Я же с первого дня сказал: будут новые снаряды, через год берем первенство. Я здесь у вас сам элементарно теряю квалификацию. Вы поймите, вы меня загнали в тупик: уйду — значит, предам ребят, останусь — погибну сам как спортсмен, как тренер!

— Все-все-все! Мы поговорили, и я все понял!

Директор появился в дверях, за ним вышел Гриша. Обычно, увидев Ольгу Васильевну, он изо всех сил показывал радость встречи, но сейчас, .увлеченный спором с директором, даже не заметил ее.

Аркадий Петрович привстал из-за стола, когда она вошла, изобразил дружественную носорожью улыбку и широким жестом протянул для пожатия свою руку. Он со всеми учительницами, молодыми и старыми, так здоровался — да и то правда: не целовать же им ручки.

— Так что же случилось у нас, Ольга Васильевна? Что же вы вчера детей-то бросили? Мне вы сказали, что поведете их на экскурсию, а сами в назначенное место не пришли и поручили детей постороннему человеку.

Ольга стала рассказывать о лопнувшей батарее и сама почувствовала, как неправдоподобно звучит эта история.

— Я их не бросила, — наконец нашлась она. — Их встретил не посторонний, а заведующий лабораторией моего института.

— Вашего института, — повторил за ней с неодобрением Носорог. Словно прежде не знал, что она параллельно со школой продолжает работу в своем институте. — Все у вас, у совместителей, так. А Макаренко, например, не знаю, читали вы его или нет, отдавал детям свою жизнь до донышка!

— Я читала не только Макаренко, но даже и Викниксора изучила, — храбро ответила Ольга.

— Это еще кто такой? — с прежним неодобрением переспросил директор. — Я вам говорю о русских педагогах. А вы мне своих западников желаете протащить. Что еще за Викниксор?

— Виктор Николаевич Сорока-Росинский, знаменитый педагог, который, как и Макаренко, воспитывал уличных воришек. Превращал их в талантливых творческих людей. «Республику Шкид» помните?

— А-а, этого, — небрежно проговорил Носорог. — Ну и что он там пописывал? Хотя, подождите… Эту книгу вроде бы другой человек написал… Да, вспомнил! Что вы меня путаете! Ее Ленька Пантелеев написал, а не этот ваш, как его…

— Ленька Пантелеев был знаменитым налетчиком и книг не писал, — решила блеснуть эрудицией Ольга и дальше, хотя понимала, что этим только раздражает директора. Зря она так поступала: расселась перед ним и бахвалилась своей памятью, но раз уж ее понесло, остановиться было невозможно. — А «Республику Шкид» написали два автора: Григорий Белых и Леонид Пантелеев. Белых в тридцатые годы был расстрелян. И, кстати, вашего Макаренко с Викниксором тоже уничтожили… я имею в виду — не физически, а в духовном плане. Обоих лишили работы. А «Шкида» отличалась от макаренковской колонии тем, что если Макаренко стремился воспитать послушных винтиков социализма, то Викниксор превращал беспризорников в творцов: в поэтов, художников, ученых. Он пробуждал в них талант.

— Зря вы так со мной, Ольга Васильевна, как с идиотом, — вдруг смутился директор. — Не такой уж я монстр… А за лекцию про Викниксора — спасибо. Принесете его труды, прочту с благодарностью… И, это не для разглашения, а так, на всякий случай: у меня родитель тоже был репрессирован: в сорок Девятом стал самым молодым директором школы и через полгода — ушел по «ленинградскому делу». После сталинской смерти вернулся, но уже молодым туберкулезником. Очень скоро умер. Правда, меня, вот, произвести успел.

Директор снова смущенно улыбнулся, и Ольга Васильевна впервые подумала, что, может быть, не такой уж он и носорог.

— Дети были встречены у метро и препровождены в институт, — сказала она уже мягче.

— Позвонили бы мне, если у вас случилась такая авария, я бы сам их и встретил и проводил. А то все-таки посторонний человек…

Ольга хотела было продолжить спор, что кому Валентин Игоревич посторонний, а кому — верный товарищ, но заговорила о том, с чем пришла: о деньгах и кабинете. И тут началось неожиданное. Чем дальше слушал ее директор, тем испуганнее становилось его лицо, словно она не кабинет собиралась оборудовать, а, наоборот, школу ограбить.