Возник свет. Я увидел свет в темноте. Подумал, что у меня посмертные ощущения а-ля Кюблер-Росс, и пошел к свету. Для меня не имело значения, куда я выйду, если не превращусь в кровавое месиво на Мичиган-авеню, окруженное толпой зевак. Но я не понимал, как такое могло случиться. Упав с тридцать третьего этажа, в сознание не приходят.

И я хотел уйти как можно дальше от колокольцев. Но они звучали все громче. Глаза начали слезиться. Уши — болеть. Я радовался, что у меня по-прежнему были глаза и уши, но колокольца заглушали эту радость.

Я подумал: «Я должен успеть выскочить к свету». Рванулся к нему. И…

Он открывает глаза, но еще до того, как открыл их, улавливает запах. Запах сена, очень слабый, почти сошедший на нет. Можно сказать, призрак запаха. И он? Он тоже призрак?

Он садится, оглядывается. Если это жизнь после жизни, то все святые книги мира, включая ту, по которой он читал проповеди, неверны. Потому что это не небеса и не ад: он — в конюшне. На полу валяются выцветшие добела соломинки, должно быть, лежат тут с незапамятных времен. В дощатых стенах щелки, через которые струится яркий свет. Это за ним он следовал из тьмы, думает он. И еще думает: «Это свет пустыни». Есть конкретные основания для такого вывода? Возможно. Воздух сухой, если втягивать его через нос. Словно воздух другой планеты.

«Может, так и есть, — думает он. — Может, это планета После Жизни».

Мелодия колокольцев, восхитительная и ужасная, слышна, но звуки ее все тише… тише… пропадают. Он слышит легкий шорох горячего ветра. Ему удается проникнуть в стойло сквозь щели, и он поднимает с пола несколько соломинок. Они, правда, тут же падают вниз.

Раздаются новые звуки. Аритмичные удары. Судя по всему, издает их машина, в которой что-то сломалось. Он встает. В стойле жарко, ладони и лицо покрыты потом. Он оглядывает себя и видит, что парадный костюм, приобретенный в магазине мужской одежды «Великая река», исчез. Он в джинсах и рубашке из «шамбре». На ногах — потрепанные сапоги со стоптанными каблуками. Выглядят, словно отшагал в них многие мили. Он наклоняется и ощупывает ноги. Ни переломов, ни синяков. Ощупывает руки. Целы. Пытается щелкнуть пальцами. Получается, раздается сухой звук, словно сломался сучок.

Он думает: «А если вся моя жизнь — сон? И вот это — реальность? Если так, кто я и что здесь делаю?»

Из теней за его спиной доносятся звуки ударов: «Бух — БУХ — бух — БУХ — бух — БУХ…»

Он поворачивает на звуки и ахает, увидев, что стоит перед ним. А стоит, посреди пустой конюшни, дверь. Не вделана в стену, стоит сама по себе. Петли есть, но, насколько он видит, крепятся к воздуху. На двери написаны какие-то иероглифы. Прочитать их он не может. Подходит ближе, словно надеется, что уменьшение расстояния до двери поможет понять, что к чему. Где-то помогает. Потому что он видит, что ручка двери хрустальная, а на ней выгравирована роза. Он читал Томаса Вульфа: камень, роза, ненайденная дверь; камень, роза, дверь. Камня нет, но, возможно, слово, которое обозначают иероглифы, — камень.

«Нет, — думает он. — Нет, слово: НЕНАЙДЕННАЯ. Может, камень — это я».

Он протягивает руку и прикасается к хрустальной ручке. Возможно, это сигнал («знамение», — думает он), потому что удары смолкают. Очень слабо, очень далеко, ну очень далеко, он слышит колокольца. Пытается повернуть ручку. Она не поворачивается. Ни по часовой стрелке, ни против. Ни на йоту. Словно залита бетоном. Когда он убирает руку, стихает и мелодия колокольцев.

Он обходит дверь, и дверь исчезает. Замыкает круг, и дверь возвращается. Медленно еще трижды обходит дверь, отмечая то место, где она теряет толщину и где обретает ее вновь. Потом обходит дверь в обратном направлении. Результат тот же. Что за загадка?

Несколько мгновений он смотрит на дверь, размышляя, потом идет дальше, мимо нее, его интересует машина, чей грохот он слышал. Боли при ходьбе не чувствует, словно и не падал с тридцать третьего этажа, но до чего же в конюшне жарко!

Он видит пустые стойла, груду давнишнего выбеленного временем сена, рядом с ним — аккуратно сложенную попону и доску для резки хлеба. На доске полоска вяленого мяса. Он берет ее, нюхает, пахнет солью. «Вкусно», — думает он, кладет в рот. Насчет отравления не тревожится. Как можно отравить человека, который уже умер?

Жуя, продолжает обследование конюшни. В глубине находит маленькую комнатку. В стенах много щелей, так что света вполне хватает, чтобы разглядеть какую-то машину, установленную на бетонированной площадке. Все ранее увиденное в конюшне старое, давно использованное, а вот эта машина, похожая на доильную, словно только доставлена с завода. Ни ржавчины, ни пыли. С одной стороны торчит хромированная труба. Внизу — сток. Его стальной кольцевой бурт вроде бы влажный. К машине приклепана маленькая металлическая табличка. Рядом с табличкой — красная кнопка. На табличке написано:

На красной кнопке выдавлены буквы: «ВКЛ». Каллагэн нажимает на кнопку. Удары возобновляются и через мгновение-другое из хромированной трубы начинает течь вода. Он подставляет руки. Вода ледяная, под ней разгоряченная кожа немеет. Он пьет. Вода ни сладкая, ни горькая, и он думает: «На больших глубинах никакого вкуса просто нет. Это…»