Для виду он командировал в купленную лесную дачу таксатора. На самой заимке построил «контору», заменявшую ему охотничий домик, и во главе «имения» поставил своего старинного знакомого, шестидесятилетнего Петра Петровича Звягинцева, высланного в город из Петербурга ещё в восьмидесятых годах по политическому делу.

У этого Петра Петровича Карновский в своё время учился грамоте, поверял ему свои сердечные тайны, будучи гимназистом, а позднее советовался с ним и в делах. И Звягинцев, покачивая седой курчавой головой, блестя умными, красивыми, несмотря на старость, глазами, задумчиво выпускал:

— Смело!.. Очень смело! Даже… более, чем очень смело. А впрочем, валяй! Жизнь, голубчик мой, до того тускла и бесцветна, что яркий крах талантливого дельца я предпочту нашему серенькому благополучию. Валяй, Вячеслав! У тебя есть глаз и… обоняние!..

И, надо отдать справедливость, ни глаз, ни «обоняние» до сих пор ни разу не изменили их владельцу.

За управление участком Звягинцев взялся с удовольствием. Обзавёлся парой крепких сибирских иноходцев, полным хозяйством и жил настоящим помещиком, сам отчисляя себе своё жалованье, семьдесят рублей в месяц из платы за аренду покосов, и неукоснительно представляя Карновскому тщательно разграфленные ежемесячные отчёты с выведенной внизу старческим почерком подписью: «Бывший студент Пётр Звягинцев».

Патрона своего Пётр Петрович сегодня так рано, очевидно, не ждал, и, когда разогнавшаяся под изволок пара вынесла тарантас на широкую просеку, контора и управительский флигель, наглухо запертые, тускло мерцали тёмными окнами.

Кирьяну добрых десять минут пришлось стучать кнутовищем в стёкла и двери, пока в заднем окне флигеля забрезжил свет.

— Кого Бог принёс?! — прошамкал за дверью заспанный старческий голос:

— Барина привёз, Пётр Петрович! — отозвался кучер.

— А?! Это ты, Кирьян?.. Кого ты привёз?

— Барина, Пётр Петрович, барина. Отмыкайте скорей!

— Сейчас отомкну. Засов-то забух. Сейчас!.. Чтой-то вы больно рано! Я Егорку двух часов нет как послал.

— Мы его по дороге встретили.

— Здравствуй, Пётр Петрович! — поздоровался Карновский, быстрыми шагами подходя к крыльцу своего охотничьего дома с саквояжем и ружейным ящиком.

— Здравствуй, голубчик, здравствуй! Эк-ка засов-то, чтоб ему провалиться!.. Ну, слава Богу!

На пороге показалась, словно привидение, вся в белом, высокая, сгорбленная фигура старика в нижнем бельё, с тяжёлым носатым маузером в правой руке.

— Скоро, скоро обернулся! — одобрил Звягинцев, расцеловавшись с хозяином. — Ну да ты у меня всегда там, где тебя нужно!

— А ты сегодня на военном положении?

— Что ж, братец, поделаешь? Егорку за вами услал. Терентий на Михайлову заимку с обеда ушёл, за сено с чалдона получить… Осторожность не мешает.

— А те, про кого ты писал?

— Я их в конторе положил. Всё-таки спокойней. Хоть и знакомый народ, а с кем греха не бывает. Бес-то ведь силён.

— Сколько их?

— Двое. Николай, рыжий, ты его знаешь. А другой Мишка. Он из заводских… Что ж ты не раздеваешься? Я тебе постель у себя в кабинете приготовил.

— Спасибо, голубчик. Спать теперь некогда. Утром надо назад поспеть, а к четырём часам уж на станцию… Кирьян! Лошадей не распрягай. Протри им ноздри сырой тряпкой да привяжи хорошенько… Серый дома?

— Дома. Где ж ему быть?

— Запряги-ка его в дрожки, Кирьян!.. А теперь как бы мне твоих приятелей повидеть, Пётр Петрович?

— Они в кухне, в конторе. Спят, должно быть. Я сейчас позову.

— Ну вот ещё, стоит ли? Идём сами к ним.

— Постой. Я фонарь захвачу.

Пётр Петрович исчез и через минуту вернулся, подтягивая на ходу старенькие брюки.

Он достал из-за двери большой, засиженный мухами фонарь, засветил в нём лампу и спустился с крыльца, бросая на просеку длинные трепетные щупальца теней.

— Отоприте-ка, братцы! — постучал Карновский в заднюю дверь конторы.

За дверью раздался испуганный шорох. Кто-то испуганно шептал. По полу негромко загремели чем-то твёрдым.

— Отопри! Свои! — окликнул Карновский снова, не дождавшись ответа.

— Что ж ты, рыжий дьявол, не отпираешь? — рассердился Звягинцев. — Барина на улице держишь, чалдон несчастный?

— Это вы, Пётр Петрович? — отозвался из кухни хриплый голос. — Простите великодушно!.. Мы думали, становой либо кто…

— То-то дверь загораживать вздумали. Отпирай!

Из кухни пахнуло кислым запахом прогорклой, много раз моченной, овчины и крепкой махоркой. Над плитой висели, очевидно, для просушки рубахи и грязные портянки. На лавке приютились котомки с подвязанными к ним котелками и большой кастрюлей. У самой двери прислонен был маленький вашгерд.

Две всклокоченных полуголых фигуры с заспанными загорелыми лицами испуганно щурились на фонарь.