— Отлично, — сказала она. — Очень хорошо. Я знала, что ты непременно додумаешься до всего, пока не поздно.

— Чтобы ты успела найти выход? — Он медленно покачал головой. — На сей раз его нет. Так что, девочка, собери все мужество Уайков и примирись с поражением.

— Говори.

— Дело вот в чем. Имей в виду, я не верю, что ты получишь копию Гая, но допустим, что это случится. Я говорил с Вебером — шанс у тебя есть, дай только Бог. Но если это произойдет, ты получишь только сосуд без содержимого. Послушай, малышка, человек — это не только кровь, скелет, клетки…

Он замолчал. Тогда она попросила:

— Продолжай, Кеог.

— Ты любишь этого парня? — требовательно спросил он.

— Не понимаю, — с удивлением произнесла она.

— А что ты любишь в нем? Кудри, мышцы, кожу? Мужское естество? Глаза, голос?

— Все, — спокойно ответила она.

— Только это и больше ничего? — нервно переспросил он. — Потому что если так, то ты можешь получить то, что хочешь, дай Бог тебе силы и удачи. Я не разбираюсь в любви, но скажу одно: если это все, что требуется, — к черту такую любовь!

— Ну ясно же, что любовь — это нечто большее.

— Вот-вот. Где же ты возьмешь это большее? Пойми, человек — это тепло плюс то, что в голове и в сердце. Ты намерена воспроизвести Гая Гиббона, но ты не сможешь достичь этого, просто продублировав его оболочку. Тебе надо повторить всего человека, надо заставить его прожить свою жизнь заново. А этого ты не сумеешь.

Она долго смотрела на статую Дианы, потом чуть слышно прошептала:

— Почему же?

— Я скажу, почему, — сердито сказал он. — Потому что первым делом тебе придется выяснить, что он из себя представляет.

— Но я знаю, что он из себя представляет.

Он зло сплюнул на зеленый мох, что было совершенно не свойственно ему и шокировало ее.

— Ты не знаешь и сотой доли, а я и того меньше. Однажды я припер его к стенке и добрых два часа пытался раскусить его. Он самый обыкновенный парень. Без особых успехов в учебе или в спорте. Обычные вкусы и чувства, как у миллионов других. Так почему же именно он, Сильва? Почему ты выбрала его? Что в этом парне такого, ради чего стоило выходить за него замуж?

— Я… я и не подозревала, что он тебе не нравится.

— Да нет же, неправда, я этого не сказал. В нем даже нет ничего такого, что могло бы не нравиться.

— Ты не знаешь его так, как я.

— Тут я согласен с тобой. Не знаю и не смог бы узнать, потому что и ты не знаешь — ты чувствуешь. Если ты хочешь снова увидеть Гая Гиббона или правдоподобную его копию, он должен со дня рождения жить по готовому сценарию. Ему придется пройти заново весь жизненный путь этого парня.

— Хорошо, — спокойно согласилась она.

Пораженный, он уставился на нее:

— А прежде, чем он сможет сделать это, нам надо написать сценарий. А еще раньше мы должны как-то раздобыть материал. Что ты думаешь делать учредить фонд по розыску каждого мгновения жизни этого… этого ничем не примечательного юноши? И сделать это тайно, чтобы он, то есть его двойник, не догадался об этом? Да знаешь ли ты, во что это обойдется?

— Все можно устроить.

— Предположим, у тебя будет его биография в форме сценария, двадцать лет жизни, каждый день, каждый час; тебе придется позаботиться о том, чтобы с рождения ребенка окружали люди, которые будут в тайне от него разыгрывать этот сценарий и не допустят, чтобы с ним произошло что-нибудь незапланированное.

— Вот именно, все правильно! — воскликнула она.

Кеог вскочил и заорал на нее:

— Я вовсе не строю планов, пойми ты это, сумасшедшая от любви! Я выкладываю свои возражения.

— Что еще нам понадобится? — нетерпеливо спросила она. — Кеог, постарайся, хорошенько постарайся все предусмотреть! Когда начнем? С чего? Быстрее!

Кеог смотрел на нее, как громом пораженный; наконец упал на скамейку и горько рассмеялся. Она села рядом, взяла его за руку, глаза ее сияли. Через мгновение он посерьезнел и повернулся к ней. Он вбирал в себя сияние ее глаз — и наконец его мозг снова заработал… как всегда, по приказу Уайков.

— Главный источник информации о его жизни, — сказал он, будет у нас не долго… Надо сказать Рэтберну, чтобы не слишком накачивал его морфием. Он должен быть в состоянии думать.

Когда его одолевала боль и он не мог больше вспоминать, ему вводили еще немного морфия. Какое-то время им удалось уравновешивать боль и воспоминания, но затем муки стали сильнее. Тогда ему удалили спинной мозг — и он потерял чувствительность к боли. Были привлечены новые люди психиатр, стенографистка, даже историк-профессионал.