Сейчас он спит там, где мы его оставили. Пускай себе спит. Он уже проложил курс на Землю. Вам достаточно коснуться вон той маленькой лампочки… Да, верно, вон той зеленой, и вы отправитесь в путь. Только не забудьте сперва послать сообщение, чтобы Земля не уничтожила крейсер, как только он будет обнаружен.

— Ты полетишь с нами?

— Ой, нет, — ответил я, — у меня много дел дома, Уилл. Ты уже почти научился восприятию… Попробуй освоить это искусство до конца. Не торопись. Эта маленькая зеленая лампочка подождет.

Они стояли, глядя друг другу в глаза. Стояли долго и наконец я увидел, что он начал воспринимать. Сначала до него дошло, что чувствует она, а потом Уилл понял и принял то, что чувствует он сам. Я вызвал мозговую сеть и отправился домой, чтобы рассказать вам эту историю.

Час рассказа кончился. Копошась, скользя, извиваясь, яркие как бисер, мягкие, гладкие детеныши двинулись обратно к океану, к своим уютным постелькам. Завтра они начнут играть, крича: «Я — Альтаир!» — «А я Ионна!» — «Я — Уилл!»

Для чего же еще нужны сказки?

Когда Пит Маузер прочел в Главном Штабе сообщение о концерте, он отвернулся от доски объявлений, коснулся своей жесткой бороды и, хотя это должно было быть шоу-видео, показываемое в казармах, решил побриться. Еще полтора часа. Хорошо снова иметь какую-то цель, хотя бы такую небольшую успеть побриться до восьми. Вторник, восемь часов, совсем как когда-то. В среду утром все обычно спрашивали: «Как пела Стар вчера вечером?»

Это было в прошлом, до нападения, прежде чем все эти люди умерли, прежде чем умерла эта страна. Стар Антим — символ, вроде Кросби, Дюза, Дженни Линд или статуи Свободы. (В Свободу попали в самом начале; ее бронзовая красота исчезла в радиоактивной пыли, и еще сегодня ее носили блуждающие ветры, стлавшиеся над землей.)

Пит Маузер кашлянул и отогнал мысли о дрейфующих по ветру, отравленных частицах уничтоженной Свободы. Сначала была ненависть, вездесущая, как усиливающееся ночью голубое зарево, как напряжение, повисшее над Базой.

Изредка доносившиеся откуда-то издалека выстрелы приблизились. Пит вышел на улицу и направился в сторону стоящего грузовика. На узкой подножке сидела девушка из Женского Корпуса.

Какая-то крепкая фигура выскочила на перекресток. Мужчина держал автомат и шел, направляясь к ним, пошатываясь и водя стволом. Из здания выстрелили. Мужчина повернулся на звук и грязно выругался.

— Он слеп, — сказал Пит Маузер. — Должен быть слеп, — добавил он, глядя на изуродованное шрамами лицо.

Завыла сирена, из-за угла вывернул вооруженный джип. Грохот двух автоматов калибра 50 поставил в происшествии быструю и страшную точку.

— Бедный, глупый мальчишка, — тихо сказал Пит. — Это уже четвертый, которого я сегодня видел. — Он посмотрел на девушку из Женского Корпуса, и она улыбнулась. — Эй! — окликнул он.

— Привет, сержант. — Видимо, она заметила его еще раньше, потому что теперь не отреагировала ни взглядом, ни голосом. — Что там случилось?

— Ты и сама знаешь. Какого-то парня мучило, что не за что больше драться и некуда бежать. Что с тобой происходит?

— Да нет, я не о том. — Она наконец взглянула на него. — Я имею в виду все это… Никак не могу вспомнить.

— Понимаешь… этого так просто не забыть. В нас попали, попали с первого же раза. Все крупные города пошли к дьяволу. Мы получили с обеих сторон, и получили слишком много. Воздух становится радиоактивным. Все… — он остановился. Она не знает, забыла. Бежать некуда, вот она и спряталась у себя внутри. Зачем он будет ей это говорить? Зачем говорить, что все поумирают? Зачем сообщать ей позорную правду, что мы не нанесли ответною удара?

Однако она не слушала, по-прежнему разглядывая его. Глаза ее косили: один смотрел прямо ему в глаза, драй куда-то в висок. Она снова улыбалась, а когда он замолчал, не стала уговаривать продолжать. Мужчина медленно удалился, а она не повернула головы, глядя в то же место, где он стоял, и улыбалась. Он ушел быстро, словно убегая.

Сколько может выдержать человек? Когда ты служишь в армии, тебя пытаются заставить стать как все. Что ты будешь делать, когда другие сходят с ума?

Он стер из памяти образ самого себя как единственного нормального человека. Впрочем, он думал об этом и раньше, что каждый раз приводило к одному и тому же выводу: лучше было бы оказаться среди тех, кто спятил. Но он еще не был готов. Спустя минуту и этот образ исчез из его памяти. Всегда, когда он говорил себе, что еще не готов, что-то задавало ему вопрос: «почему?» А у него никогда не было готового ответа.