Они научились быть вместе, не мешая друг другу, а если что-то не нравилось, без церемонии «резали правду в глаза». Вот и теперь, когда, Поэт подобрал с земли крошечный шарик-дробинку, подбросил в ладони и сунул в карман, Аскет не сдержался, спросил: «Эта капля металла тебя вдохновляет?» — Мне ее жаль… — признался маэстро. — Она так одинока!

Он любил собирать эти шарики дома, в заветном шкафу. Фантазия рисовала то сказочных джинов, таящихся в них, то некую сокровенную жизнь, которая дремлет, как в споре, пока не представится случая вдруг прорасти.

Хотя это было всего лишь «капризом души», собирая «горошины», поражаясь обилию их за последнее время, Поэт задавался вопросом: «Откуда они? Какая незримая туча без грома и молнии усевает планету «нетающим градом»?

— Мне ее жаль… — признавался маэстро. — Она одинока!

— А мне жаль тебя! — качал головою Аскет. — Сколько можно быть взрослым ребенком?

— Но оставаться ребенком… — не это ли счастье! — ответил Поэт.

— Не это! — отрезал ученый. — Немыслимо счастье без возможности утолять страсть к познанию! Стыдно кланяться всякой соринке, в то время как обступившие тайны держат нас в клетке неведения!

Но Маэстро говорил о своем:

— Что может быть очаровательней тайны, к разгадке которой мы приближаемся? Миг озарения — это то же, что чудо любви!

— Ну при чем здесь любовь?! — сокрушался Аскет. — Для познания нужен «холод вершин» — идеальная ясность рассудка!

— Ты по-своему тоже поэт! — усмехнулся приятель. — Не надо сердиться… У нас с тобой разные жанры.

— А я не сержусь… Будь здоров! Я еще поработаю, — отозвался Аскет и вспорхнул к себе на балкон круглой башни, вознесшейся над цветущей планетой.

— Ладно, пока! — приятель махнул ему вслед и продолжил свой путь по аллеям «райского сада».

В это время Аскет опустился в удобное кресло у себя на балконе, прогоняя из сердца досаду от потраченных на беседу минут.

Он умел обретать ясность духа, глядя в корень вещей. Ход его рассуждений и действий, которые вытекали из них, можно выразить так:

Ведя родословную от религий и мифов, «поэтический мир» уводит от объективной реальности. Опасность — уже в самой музыке слов, в метафорах, подменяющих логику.

Аскет отдавал предпочтение фактам, очищенным от «романтических бредней»: «В ранние поры романтизм был полезен для поощрения странствий, призванных расширять кругозор, но сегодня он так же смешон и не нужен, как дар лицедейства при полном владении техникой трансформации плоти. Все эти «тайны поэзии», «изыски цвета» и «звукофантазии» — дань наивному детству. Наша стихия — познание. Совершенствуясь, мы пойдем до конца, следуя за ускользающей истиной!» И Аскет, не сходя с плетеного кресла, «пошел до конца», избавляя себя от помех, заусенцев, задирин, которыми изобилует «мир шальных чувств». За счет углубления логики и наращивания «математической мощности» он блокировал действие «вздорных эмоций» — расширились благотворные связи, однако упала надежность системы, устойчивость, сопротивляемость внешней среде. Его память хранила уже достаточно сведений, и Аскет, избавляясь от хлама, преступил к очищению «аналитических центров». Достижение высшей надежности обеспечивалось упрощением схемы, приданием обтекаемой формы и уплотнением защитных слоев. Процесс, ускоряясь, принял лавинный характер.

Когда же, избавившись от всего, что мешало, Аскет, наконец, достиг совершенства, он… выпал через балконную щель и в виде дробинки скатился под ноги Поэту, который как раз завершил круг прогулки.

КТО-ТО любил всех, чьи сны походили на жизнь. Он звал себя «Мотыльком» и видел, что спавшие неизменно тянулись к истокам — к прозрачной стене, за которой таилась великая «Краеугольная тайна»… «Ничто не берется из ничего». Измочаленные угарными снами, они ударялись об Это, как бабочки о стекло, за которым благоухает роскошный исполненный радости мир, и откуда невесть для чего занесло их сюда — в этот сумрачный Угол. Но час пробуждения был уже близок.

Серый, пушистый, с чуть рыжеватым отливом, комочек на каждом шагу ждал подсказки природы: его слишком рано взяли у матери. Слизывая безвкусную жидкость с теплого пальца, он плакал по материнским соскам. Ему выпала редкая участь — на время очнуться от вечного сна без видений, чтобы вкусить «иной сон». Ниспосланный во искупление зла, он был шокирован пошлостью сонного мира. В новом доме, куда его принесли, полы закрывала ворсистая ткань. Касания рук вызывали у малыша содрогание: казалось дом населяет множество чудищ, нацелившихся его проглотить. Одуревший от прикосновений котенок искал укромное место, чтобы впасть в полудрему-полупрострацию.

Люди взяли его на большую кровать, которую называли «коровою». Занимая две трети крошечной спальни, она была мысленно поделена пополам. На условной границе легло одеяло, на которое был помещен Леопольд, — так сразу же окрестили котенка.

Когда погас свет, одно из чудовищ стало жутко рычать, а лапа другого — крадучись начала подбираться к котенку. «Теперь непременно съедят!» — решил он и вцепился с отчаяния коготками и зубками в человеческий палец… А минут через двадцать утомленный борьбою котенок свернулся калачиком и, прильнув к «побежденной» руке, в первый раз, усыпляя себя, замурлыкал.