В подвале многое переменилось: не было больше ни миленькой кошечки, ни Полосатика, ни злого сатрапа. Избранный круг распался. Боевые коты разбрелись кто куда. Чумка произвела настоющую революцию, и кошки привыкали к свободе.

Общительный по натуре малыш тянулся к подобным себе, и хозяева уже несколько раз отпускали котенка на ночь. А утром он садился напротив окна, и, чуть-чуть склонив голову на бок, без слов говорил: «Я тут. Все в порядке!» — Иди скорей, маленький, я открою тебе! — причитала Ольга Сергеевна.

Началась пора жизни, исполненная предчувствий неизъяснимого счастья. Леопольд не задумывался, что с ним творится, полагая, что только такою и может быть жизнь, что только для этого и существуют на свете кошки и люди.

— Не плохо устроились, — Игорь Борисович полушутя упрекал Леопольда, как представителя всего животного царства. — Вы можете целиком положиться на отлаженные бездною лет инстинкты, в то время как человек должен мучаться от осознания недолговечности бытия, не понимая, что ему делать с полученным впопыхах «историческим взглядом на жизнь».

Действительно, малышу было легче: теперь он увидел мир сквозь «незамутненную призму» неизбежного счастья, а возрождение после болезни было похоже на непрерывное восхождение к свету.

Одним вечерком Кошко отдыхали перед домом на лавочке, а Леопольд то устраивался между ними, то спрыгивал, затевая игру с такими же как он сорванцами. Прислушиваясь к доносившимся из палисадника звукам, Игорь Борисович отмечал про себя, что в кошачьих воплях, даже если это крики любви, игры и азарта, неизменно присутствует что-то трагическое. На горизонте ворочалась обошедшая город гроза. Начинали сгущаться сумерки. Было тепло, даже душно.

— Как ты думаешь, — спросила Ольга Сергеевна, — Лепушка помнит, что маленьким мы его часто наказывали?

— А как ты думаешь, — ответил вопросом Кошко, — помнит Ирина, что мы ее маленькой шлепали?

— Помнит, а как же! Поэтому злая такая.

— И вовсе она не злая. Она умная девочка. Просто ей трудно.

— Ты всегда ее защищаешь! — упрекнула Ольга Сергеевна.

Над белыми башнями плыла голубиная стая. Круг за кругом поднималась она все выше, парила и трепетала живым лоскутиком неба.

— Свободный полет — мечта юности, — думал Игорь Борисович. — Душа тянется к счастью, а уж коль не выпало личного — хоть прикоснуться к чужому, выпустив стаю, сопережить окрыленность свободой. Голуби развернулись, вытянулись тоненькой ниточкой и… растаяли в золоте уходящего дня.

В сумерках, окутавших заросли, вспыхивали зеленые черточки, и, малыш не выдерживал — то и дело срывался с места, летел стремглав в палисадник, а потом прибегал и усаживался между людьми, чтобы они могли прикоснуться к нему. Затихающий шум, гаснущий свет, почти неподвижный сгустившийся воздух — все казалось приготовлением к близкому чуду. Котенок не находил себе места. Его бросало то в дрожь, то в истому и он признавался в этом хозяину. Они уж давно привыкли беседовать, сами не замечая того.

— Люблю добрых, — беззвучно говорил Леопольд.

— Я тоже, — соглашался Кошко. — Но терпеть не могу наглых типов, которые пользуются добротою других.

— К сожалению, эти «типы» правы, — вздохнул Леопольд, — ибо добрым здесь… нечего делать. — Устремив глаза в небо, он с печалью добавил, — Но это уже… не имеет значения.

Он видел над головами людей бархат тени, похожей на гигантскую бабочку. Он углядел эту «бабочку» очень давно и давно перестал удивляться, что люди ее почему-то не хотят замечать. Однако тень еще никогда не висела так низко. Леопольд глядел вверх, а хозяева думали, что он смотрит на них.

— Почему «не имеет значения»? — удивлялся Кошко.

— Да так… — уклончиво бросал котик и сигал в темноту… и опять прибегал.

— «Я и ты, мы с тобой — одной крови», — мямлил хозяин что-то из Киплинга.

— И «кровь» не имеет значения…

— У нас с тобой родственные души… — угадывал Игорь Борисович.

— Скорее, одна душа… на двоих, — подсказывал Леопольд.

— Возможно… — Хозяин давно отбросил менторский тон — с тех пор, как признал молчаливую тонкость кошачьей иронии, уловив в пушистом комочке свое новое, может быть, более совершенное «Я».

Наконец, Кошко встали. Леопольд подбежал, лег на землю и начал валяться в пыли. Этим он говорил, что ему хорошо, что не может вернуться домой, потому что «пришел его час».

— Лепушка, мы идем, — сказала хозяйка. Возле подъезда они оглянулись. Котенок, прощаясь, смотрел им в глаза, говоря: «Вы же видите, как мне тут славно»!

— Умница! — простонала Ольга Сергеевна. Он успел еще раз потереться о ноги хозяев, и, склонив на бок голову, молча просил: «Ну пожалуйста, вы уж… не обижайте друг друга»!