Майкл сказал:

— Велите вашим пастухам, чтобы в воскресенье пасли своих овец, а не меня. Я иду к этой девушке на семейный обед, им не для чего болтаться рядом.

Дон Томмазино покачал головой:

— И не проси. Я за тебя отвечаю перед отцом. И еще. Говорят, ты даже о женитьбе заикался. До тех пор пока я не пошлю кого-нибудь переговорить с доном Корлеоне, я этого разрешить не могу.

Майкл сказал, тщательно подбирая слова — как-никак перед ним сидел уважаемый человек:

— Дон Томмазино, вы знаете моего отца. Когда ему говорят «нет», он глохнет и ничего не слышит до тех пор, покамест не скажут «да». Так вот — от меня он слышал «нет» много раз. Охрана — ладно, куда ни шло, пусть, если вам так спокойнее. Но если я захочу жениться, я женюсь. Раз я отцу не позволяю вмешиваться в мою личную жизнь, то могу ли позволить вам? Это было бы непочтением к нему.

Capo-mafioso вздохнул:

— Что ж, будь по-твоему, значит, женись. А громовержицу твою я знаю. Девица отменная, из приличной семьи. Опозоришь их — отец во что бы то ни стало будет стараться тебя убить, тогда придется тебе пролить кровь. Они к тому же мои добрые знакомые, я не могу такое допустить.

Майкл сказал:

— Она, возможно, и смотреть-то на меня не захочет, и потом, она же совсем молоденькая — подумает, я стар для нее. — Он увидел, что у обоих его собеседников эти слова вызвали улыбку. — Мне нужны будут деньги на подарки и машина понадобится, я думаю.

Дон кивнул головой.

— Это все предоставь Фабрицио, он парень дошлый, в механике после флота разбирается. Денег я тебе утром дам и сообщу твоему отцу о том, что происходит. Это я обязан.

Майкл взглянул на доктора Тазу:

— У меня из носу течет все время — есть у вас чем остановить это безобразие? Не могу же я поминутно нос утирать при ней.

— Пустим тебе лекарство в нос, перед тем как поедешь, — сказал доктор Таза. — Онемеет кругом чуточку, но ты не волнуйся — целоваться с ней с ходу тебе не предстоит. — Доктор весело переглянулся с доном Томмазино, довольный остротой.

К воскресенью Майклу раздобыли машину «Альфа-Ромео», подержанную, но ходкую. А прежде он съездил на автобусе в Палермо, за подарками для девушки и ее родных. Он узнал, что девушку зовут Аполлония, и с этим пленительным именем засыпал каждую ночь, видя перед собой ее пленительное лицо. Заснуть помогало вино, много вина, и старым женщинам — прислуге в доме — сказано было с вечера ставить к его изголовью холодную бутыль. К утру он ее опорожнял. В воскресенье, под звон церковных колоколов, оглашающий в этот день всю Сицилию, он въехал на деревенскую площадь и остановил «Альфа-Ромео» у харчевни. Кало и Фабрицио, сидящим сзади со своими лупарами, Майкл велел в дом не ходить, дожидаться его в харчевне. Заведение было закрыто, но на пустой веранде уже стоял и ждал их, облокотясь на перила, коренастый Вителли.

На этот раз он поздоровался с ними за руку; Майкл взял с сиденья три свертка с подарками и стал взбираться следом за трактирщиком наверх, к его дому. Дом оказался просторнее обычной деревенской хижины — семейство Вителли, судя по всему, не бедствовало.

Внутри — типичная для деревенского жилья обстановка: фигурки Мадонны под стеклянным колпаком, с красными язычками свеч, поставленных по обету к их ногам. Здесь ждали двое сыновей — как их отец, в черных воскресных парах — крепыши, вчера еще подростки, но с печатью тяжелого крестьянского труда, из-за которой они казались старше. Ждала хозяйка, энергичная женщина, такая же плотная, как муж. Девушки с ними не было.

После церемонии знакомства — смысл слов до Майкла не доходил — все расселись в комнате, которая могла сойти за гостиную либо, с тем же успехом, за парадную столовую, заставленной самой разной мебелью и не очень просторной, но на вкус сицилийца среднего класса являющей образец великолепия.

Майкл вручил синьору и синьоре Вителли привезенные для них подарки. Отцу — золотую гильотинку для срезания кончика сигары, матери — рулон самой лучшей материи, какая продавалась в Палермо. Третий сверток предназначался для девушки. Его сдержанно поблагодарили. Он несколько поторопился с подношениями, во время первого визита дарить ничего не полагалось.

Отец грубовато, как мужчина мужчине, сказал:

— Вы не подумайте, что мы кого ни попадя зовем к себе в дом с первой встречи. Дон Томмазино лично поручился за вас, а слову этого добродетельного человека в нашей провинции верят. Поэтому добро пожаловать. Но только сразу говорю — если у вас это серьезно насчет моей дочери, то нам понадобится все-таки больше узнать про вас и вашу семью. Вы меня поймете, ваши родом-то сами из здешних мест.

Майкл вежливо наклонил голову.

— Все, что хотите, в любое время.

Синьор Вителли вскинул ладонь.

— Я не любитель знать лишнее. Сперва посмотрим, нужно ли это. А до тех пор вы — мой гость как друг дона Томмазино.

Вдруг, несмотря на лекарство, лишившее его обоняния, Майкл физически почуял в комнате присутствие девушки — запах свежих цветов, цветущих лимонов. Он оглянулся: она стояла в сводчатом проеме двери, ведущей на заднюю половину, но ни в иссиня-черных кудрях, ни на ее глухом черном платье, явно парадном, самом лучшем, цветов не было. Она быстро взглянула на него, едва заметно улыбнулась и, скромно потупясь, села возле матери.