Кей застенчиво сказала:

— Я приехала узнать про Майка, у меня нет никаких сведений о нем. Мистер Хейген говорит, что никто не знает, где он, и надо ждать, пока он о себе сообщит.

Хейген торопливо проговорил:

— Ма, это все, что ей можно пока сказать.

Миссис Корлеоне смерила его презрительным взглядом:

— Никак учить меня собрался? Меня муж и то не учит — помилуй, господи, его, грешного. — Она перекрестилась.

— Как себя чувствует мистер Корлеоне? — спросила Кей.

— Ничего. Поправляется помаленьку. Старый стал, ума убавилось, раз до такого допустил. — Она непочтительно постучала костяшкой пальца по темени.

Потом налила в чашки кофе, заставила Кей съесть хлеба с сыром.

Когда они допили кофе, миссис Корлеоне взяла руку Кей и накрыла ее коричневой ладонью. Она сказала спокойно:

— Не пришлет тебе Майки письмо и весточку не передаст. Майки схоронился на два года. Или три. Или больше — много больше. А ты поезжай домой, к своим родным, найди себе хорошего парня и выходи замуж.

Кей вынула из сумочки письмо:

— Вы ему не пошлете это от меня?

Женщина взяла письмо и потрепала Кей по щеке.

— Обязательно, будь покойна.

Хейген хотел было возразить, но она свирепо цыкнула на него по-итальянски. Потом проводила Кей до двери. На пороге быстро клюнула ее в щеку и сказала:

— Про Майки позабудь, он тебе больше не пара.

Перед домом стояла машина, в ней дожидались двое. Они отвезли Кей в Нью-Йорк, до самой гостиницы, не проронив за всю дорогу ни звука. Кей тоже молчала. Она пыталась свыкнуться с мыслью, что человек, которого она любила, — расчетливый, холодный убийца. И что узнала она об этом из самого надежного и достоверного источника — от его матери.

Карло Рицци был разобижен на весь свет. Человек породнился с семьей Корлеоне, а его сунули букмекером в паршивую дыру в самой паршивой части Ист-Сайда, заткнули пасть подачкой — и привет. Он зарился, как дурак, на один из особняков под Лонг-Бич, зная, что дону ничего не стоит в любое время выставить оттуда своих жильцов, — верил, что так и будет, что его признают своим, введут в узкий круг посвященных. Но дон обошелся с ним безобразно. «Великий дон!» Карло Рицци пренебрежительно скривил рот. Старье поганое, рухлядь — позволил мальчикам с пушками застичь себя врасплох на улице, как захудалую шпану. Хорошо бы старый хрыч откинул копыта. Когда-то они с Санни были приятелями — если во главе семейства станет Санни, есть надежда, что и ему отломится кусок пожирней.

Карло глядел, как жена наливает ему кофе. Мать родная, с каким барахлом он связался! Давно ли замужем — полугода нет, а уже расползлась и уже с начинкой. Не вытравишь итальянскую сермяжность у этого бабья из восточных штатов…

Он протянул руку и тронул Конни за пышную ягодицу. Она улыбнулась, и он брезгливо сказал:

— Нагуляла окорока, хуже свиньи.

Он с удовольствием заметил, как у нее обиженно вытянулось лицо, глаза налились слезами. Пусть она дочка великого дона, но ему — жена, его собственность, и он волен обращаться с ней, как вздумает. Он казался самому себе значительней оттого, что мог куражиться над дочерью самого Корлеоне.

С первого же дня он поставил себя с нею, как надо. Вздумала было прибрать себе тот кошель, набитый даренными к свадьбе деньгами, — и заработала хороший фонарь под глазом, а денежки он изъял. И, кстати, не стал докладывать, как ими распорядился. А то бы шухеру не обобраться. У самого по сей день временами кошки на сердце скребут. Это ж надо, без малого пятнадцать штук просадил на бега и на девочек из ночных клубов!

Он ощущал на себе спиною взгляд Конни и, нарочито поигрывая мускулами, потянулся к блюду со сладкими булочками, стоящему на другом краю стола. И это — сразу после яичницы с ветчиной — ну что же, по мужчине и завтрак. Зато вот есть на что поглядеть, хотя бы и жене. Это ей не занюханный муж-итальянец, каких навалом, прилизанный и черный, словно жук, — нет: светлый ежик волос, золотистый пушок на руках, покрытых буграми мышц, широк в плечах, тонок в талии. Он знал, что никому из «крутых ребят», работающих на семейство, не потягаться с ним физической силой. Таким, как Клеменца, Тессио, Рокко Лампоне или же этот Поли, которого кому-то понадобилось шлепнуть. Интересно бы узнать, в чем там дело. Мысль его почему-то возвращалась к Санни. Один на один он бы, пожалуй, осилил и Санни, хоть тот и ростом повыше, и тяжелей. Правда, молва приписывает Санни страшные вещи, но лично ему не приводилось видеть Санни иначе как добрым малым, склонным побалагурить. Нет, Санни — свой человек. Когда старого дона не станет, для Карло Рицци, надо думать, откроются иные возможности.

Он вяло цедил свой кофе. Все ему опостылело в этой конуре. Он не привык к тесноте — в Неваде жилье строят с размахом. Да еще вставай, тащись через весь город вкалывать в свое заведение — надо поспеть к двенадцати. День воскресный, самая работа, тем более что бейсбольный сезон в разгаре, и баскетбольный близится к финишу, и на ипподроме начались вечерние заезды… Его отвлекла от размышлений возня за спиной, он оглянулся.

Конни наряжалась по моде, ненавистной ему, но принятой у итальянских клуш в городе Нью-Йорке. Шелковое цветастое платье с поясом, рукава с оборочками, массивный браслет, аляповатые серьги. Сразу стала на двадцать лет старше.

— Далеко собралась? — спросил он.

Она холодно ответила:

— В Лонг-Бич, к отцу. Он еще не встает с постели, надо с ним посидеть.

Карло оживился.

— Что же, значит, музыкой до сих пор заправляет Санни?

Конни бросила на него невинный взгляд:

— Какой музыкой?

Он взорвался:

— Ты, сука шелудивая, — поговори так со мной, весь помет тебе выбью из брюха!

Она в испуге попятилась, и от этого он еще больше осатанел. Вскочил со стула и залепил ей пощечину; на лице у Конни вспухло красное пятно. Скупыми, точными движениями Карло отпустил ей еще три затрещины и увидел, как вздулась рассеченная ударом верхняя губа, из нее пошла кровь. Это его образумило. Незачем было оставлять следы. Конни метнулась в спальню, захлопнула дверь; он услышал, как щелкнул ключ в замке. Карло пренебрежительно хохотнул и сел допивать кофе.