– Ты выглядишь сбитой с толку, – ответил Локи.

Сара негромко рассмеялась.

– Ага, я поняла: тут все дело в логике, а не в мистике, да?

– Мистика да определенной степени всегда логична. В твоих глазах то же выражение, что очень долгое время было и у моего сына. Я пытался предостеречь его от тех, в чьей компании ему приходилось бывать. Не только потому, что я его отец, и не только из-за мотоцикла и выпивок. Дело в другом. Его накрывал мрак, сын тонул в нем – я это видел. И душа его несла на себе слишком много следов чужих пальцев, как и твоя. Но человек обязан защищать себя даже от таких вещей, которые кажутся ему невидимыми.

Сара слушала Локи, но в ушах ее звучали иные звуки, далекие и неясные, – свист ветра над широкой и плоской равниной, крик совы, глухие удары в барабан. Вот она, живая история, сидит перед ней – и что можно ей ответить? Это он, старик, имеет право называться действительным американцем, она же – пришелец, вторгшийся извне, ведущий свой род от воров и убийц, проливших реки крови за то, чтобы назвать себя именем жителей этой страны.

– Как же мне защитить себя? – спросила она.

– Ответ ты знаешь, нужно только решиться. Теперь иди, я хочу побыть один, помолиться. До утра сын не доживет.

– Это вам врачи сказали?

– Нет. Они не знают. Знаю я.

На прощание он протянул Саре руку. Она не хотела выпускать ее из своей. А выходя из палаты, оглянулась, почти уверенная, что никакого старика там нет, что он растворился, исчез в полумраке комнаты. Но индеец сидел на своем месте, на неудобном больничном стуле, и, закрыв глаза, молился.

Теперь уже Сара не чувствовала усталости. Теперь она понимала героиню детского мультфильма, которая спрашивает отца: «Мы все еще на Земле, папочка?» Идя к машине, Сара поймала себя на мысли, что ей не хочется ехать домой, в одиночество, нарушаемое лишь звуком собственных шагов. Она остановилась у телефонной будки, дожидаясь, пока мужчина, запертый в маленьком светящемся аквариуме, не закончит свой разговор. Белинда живет неподалеку, она может оказаться дома и спасти Сару от неизбежной участи ходить по квартире, сталкиваясь с самой собой.

Стеклянная кабинка телефона-автомата, подобно витрине магазина, выставляет на обозрение прохожих кусочки человеческой жизни. Сара не раз обращала на это внимание. Ей часто приходилось видеть в них мужей, что-то врущих своим женам, в то время как снаружи поджидает любовница, была она свидетелем наигранной беспечности, слез, злости, отчаяния в поисках работы или крыши над головой. Но сейчас ей было трудно судить – по одной лишь позе, – что привело незнакомца в будку. Рука с трубкой опирается на корпус телефона, локоть другой прижат к животу; мужчина чуть склонился вперед, будто его прихватил приступ аппендицита. Лет тридцати пяти, решила Сара, похож на брокера или агента по торговле недвижимостью, скорее всего, в клинике лежит кто-то из его знакомых или родственников либо же ему самому врачи предложили сбросить пар, иначе сердце не выдержит. Должно быть, курит, жует резинку, а при этом еще беспрерывно пьет кофе.

Человек нервно бросил трубку, выскочил из кабины и на ходу бросил Саре «извините». Она не поняла за что, видимо, он подумал, что заставил даму ждать не меньше часа.

– Белинда, это я.

– Ты где?

– В клинике. Виделась с Марком, у него все нормально. Мне так не хочется домой. Надоело одиночество. Можно к тебе?

– Давай, – ответила Белинда. – Останешься на ночь. К черту одиночество.

Белинда жила на тенистой улочке к востоку от Вествуд-вилидж в крошечном флигеле для гостей, который широким двором отделялся от внушительного особняка; к ее дверям через ухоженный газон вела узенькая, выложенная галькой тропинка. Всякий, кто попадал к ней в дом, оказывался в волшебном мире хрусталя, старинных кружев и эстампов Максфилда Пэрриша. На столах скатерти ручной работы, с оконных рам свисают хрустальные подвески, так что в любое время дня по полу и стенам мечутся причудливые разноцветные узоры. В курильницах вечно дымятся какие-нибудь благовония, а по ночам в доме горят по большей части свечи, а не лампы. Выбираясь пару раз с подругой на съемки в другие города, Сара знала, что примерно то же Белинда пыталась устраивать и в гостиничных номерах: покупала цветы, покрывала столы шалями, а кресла кружевами – это напоминало ей дом.

Дверь распахнулась еще до того, как Сара постучала. Гулкие шаги, доносящиеся с тропинки, заблаговременно предупреждали Белинду о посетителях. Стоя на пороге, освещенная падавшим из-за спины золотистым светом, она выглядела юной и хрупкой. Волосы ее, по-прежнему белокурые, не были ни взбиты, ни как-то уложены. Мягкие, они по-мальчишески падали на лоб. Пеньюар цвета слоновой кости опускался почти до пола; уже на пороге чувствовался аромат курений.

– С тобой все в порядке? – спросила Белинда, обнимая подругу.

– Да, только вымоталась что-то. Слишком уж много событий за последнее время.

Разговор не клеился, как будто обе понимали, что на какое-то время, пока они расхаживают по дому, пока Белинда показывает подруге свое новое платье, пока поджариваются тосты и заваривается чай, им хватит и молчания. Домик Белинды был крошечным; кушетка в гостиной оказалась коротковатой даже для Сары – спать на ней было невозможно. Оставалось только одно – обеим улечься в кровати. Настоящий разговор начался у них только после того, как подруги забрались под одеяло, и Белинда задула ароматизированную жасминовую свечу – единственный источник света в спальне.

– Мне нужно уйти от него, – сказала в темноте Сара, – но не думаю, что это у меня получится.

– Энтони?

– Угу. Такое ощущение, что жизнь расползается по швам.

– Это мне знакомо. – Белинда чуть приподнялась, опершись на локоть, до Сары донесся запах шампуня с кокосовым маслом. – Знаешь, все это так несправедливо, – продолжала Белинда. – Ну почему эти мужчины так тянут к себе? Почему так искушают и завораживают, просто разбойничают в твоей душе? А добрые, заботливые и понимающие не лягут с тобой в постель никогда.